Так в чем же дело?
Скажи мне, что с тобой?
- Не могу, сэр. У меня нет слов сказать вам, что я испытываю.
Мне хотелось бы, чтобы этот час длился вечно. Кто знает, что готовит нам завтрашний день!
- Это ипохондрия.
Ты просто переутомилась или переволновалась.
- А вы, сэр, счастливы и спокойны?
- Спокоен? - нет. Счастлив? - да, до самой глубины моего сердца.
Я подняла глаза, чтобы увидеть подтверждение этих слов на его лице. Оно выражало глубокое волнение.
- Доверься мне, Джен, - сказал он, - сними с души то бремя, которое тебя гнетет, передай его мне.
Чего ты боишься? Что я окажусь плохим мужем?
- Я меньше всего об этом думаю.
- Может быть, тебя тревожит новая сфера, в которую ты вступаешь, новая жизнь, которой ты начнешь жить?
- Нет.
- Ты мучишь меня, Джен. Твой взгляд и тон, их печаль и решимость тревожат меня.
Я прошу дать мне объяснение.
- Тогда, сэр, слушайте.
Вы ведь не были дома прошлой ночью?
- Не был. Верно. Ах, помню... Ты намекнула мне давеча на какое-то событие, которое произошло в мое отсутствие, - вероятно, какие-нибудь пустяки. Однако оно растревожило тебя.
Скажи, что это?
Может быть, миссис Фэйрфакс обмолвилась каким-нибудь неудачным замечанием или ты услышала болтовню слуг и твоя гордость и самолюбие были задеты?
- Нет, сэр.
- Пробило двенадцать. Я подождала, пока умолкнет серебристый звон настольных часов и хриплый, дрожащий голос больших часов в холле, и затем продолжала: - Весь день вчера я была очень занята и очень счастлива среди всех этих хлопот, ибо меня, вопреки вашим предположениям, не мучат никакие страхи относительно новой сферы и всего прочего. Наоборот, надежда жить с вами бесконечно радует меня, так как я люблю вас.
Нет, сэр, не ласкайте меня сейчас, - дайте досказать.
Еще вчера я верила в милость провидения и в то, что события сложатся к вашему и моему благу. День был очень ясный, если помните, и такой спокойный, что я ничуть не тревожилась за вас.
После чая я расхаживала по террасе, думая о вас. И вы представлялись мне так живо, что я почти не чувствовала вашего отсутствия.
Я думала о жизни, которая лежит передо мной, о вашей жизни, сэр, настолько более широкой и разнообразной, чем моя, насколько море шире вливающегося в него ручья.
Я не согласна с моралистами, называющими наш мир унылой пустыней. Для меня он цветет, как роза.
На закате вдруг похолодало, и появились тучи. Я вошла в дом. Софи позвала меня наверх, чтобы показать мне мое венчальное платье, которое только что принесли; а под ним в картонке я нашла и ваш подарок - вуаль, которую вы, в вашей княжеской расточительности, выписали для меня из Лондона, - решив, видимо, что если я не хочу надеть на себя драгоценности, то вы все же заставите меня принять нечто не менее ценное.
Я улыбалась, развертывая ее, рисуя себе, как я буду подтрунивать над вашими аристократическими вкусами и вашими усилиями вырядить свою плебейскую невесту, как дочку пэра.
Я представляла себе, как покажу вам кусок кружева, который сама приготовила себе, и спрошу: не достаточно ли оно хорошо для женщины, которая не может принести мужу ни богатства, ни красоты, ни связей?
Я отчетливо видела выражение вашего лица и слышала ваши негодующие республиканские возгласы, а также надменные слова о том, что при таком богатстве и положении вам нет никакой необходимости жениться на деньгах или на титуле.
- Как хорошо ты изучила меня, колдунья! - прервал меня мистер Рочестер. - Но чем же испугала тебя вуаль, уж не обнаружила ли ты в ней яд или кинжал?
Отчего у тебя такое мрачное лицо?
- Нет, нет, сэр. Помимо изящества и богатства выделки, я не обнаружила в ней ничего, кроме гордости Фэйрфакса Рочестера, и она меня нисколько не испугала, ибо я привыкла к лицезрению этого демона.
Однако становилось все темнее, и ветер усиливался. Он вчера не так завывал, как сегодня, а скулил тонко и жалобно, навевая тоску.
Мне хотелось, чтобы вы были дома.
Я вошла в эту комнату и, увидев ваше пустое кресло и холодный камин, почувствовала озноб.
Когда я, наконец, легла, то никак не могла заснуть. Меня мучило какое-то тревожное волнение.
В шуме все усиливающегося ветра мне чудились какие-то заглушенные стенания. Сначала я не могла понять, в доме это или за окном, но унылый звук все повторялся. Наконец я решила, что где-нибудь возле дома лает собака.
И я была рада, когда звуки прекратились.
Потом я забылась, но мне и в сновидении продолжала рисоваться темная, бурная ночь, меня преследовало желание быть с вами, и я испытывала печальное и странное ощущение какой-то преграды, вставшей между нами.
В первые часы ночи мне снилось, что я иду по извилистой и неведомой дороге; меня окружал полный мрак, лил дождь. Я несла на руках ребенка - крошечное, слабое создание; оно дрожало в моих холодных объятиях и жалобно хныкало над моим ухом.
Мне казалось, что вы идете по той же дороге, но только впереди; я напрягала все силы, чтобы догнать вас, и старалась произнести ваше имя и окликнуть вас, чтобы вы остановились. Но мои движения были скованы, и я не могла произнести ни звука. А вы уходили все дальше и дальше.
- И эти сны все еще угнетают тебя, Джен, теперь, когда я подле тебя?
Ты просто нервная девочка; забудь эти призрачные угрозы и думай только о действительном счастье.
Ты говоришь, что любишь меня, Дженет. Да, этого я не забуду, и ты не можешь отрицать своих слов.
Они были произнесены твоими устами, я слышал их мягкое и чистое звучание; слишком торжественная, пожалуй, но сладостная музыка: "Надежда жить с вами, Эдвард, бесконечно радует меня оттого, что я люблю вас".
Ты любишь меня, Джен? - повторил он.
- Я люблю вас, сэр, всей силой моего сердца.