"Друзья всегда забывают тех, кто несчастен", - прошептала я, отодвигая задвижку и выходя из комнаты.
На пороге я на что-то наткнулась. Голова моя все еще кружилась, в глазах стоял туман, руки и ноги ослабели.
Не в силах устоять, я упала, но не на пол, - чья-то рука подхватила меня.
Я подняла голову: меня поддерживал мистер Рочестер, сидевший на стуле у порога моей комнаты.
- Наконец-то ты вышла, - сказал он.
- Как долго я тебя ждал, как прислушивался, но я не слышал ни одного движения, ни одного рыдания, - еще пять минут этой смертельной тишины, и я бы взломал замок, как грабитель.
Значит, вы решили пощадить меня, вы заперлись и скорбите одна?
Лучше бы вы пришли и излили на меня свое негодование.
Я знаю, у вас страстная душа, я ждал подобной сцены, я был готов к потоку слез, но я хотел, чтобы они были пролиты на моей груди. Однако они пролились на бесчувственный пол или на ваш носовой платок.
Но я заблуждаюсь, вы и не плакали вовсе?
Я вижу бледные щеки и угасший взгляд, но никаких следов слез.
Вероятно, ваше сердце плакало кровавыми слезами?
Ну, что же, Джен, ни одного слова упрека, горечи или боли - ничего, чтобы уколоть мое чувство или пробудить мой гнев?
Вы сидите спокойно там, куда я вас посадил, и смотрите на меня тоскливым, безжизненным взглядом, Джен, у меня и в мыслях не было так оскорбить вас.
Если бы у человека была единственная овечка, которая дорога ему, как родное дитя, которая ела и пила с ним из одной посуды и спала у него на груди, а он по какой-то случайности убил ее, то он не мог бы оплакивать своей преступной оплошности больше, чем я.
Вы можете когда-нибудь простить меня?
Читатель, я простила его в ту же минуту.
В его глазах было такое глубокое раскаянье, такая подлинная скорбь в его голосе, такая мужественная энергия в каждом жесте, и, кроме того, во всем его существе сквозила такая неизменная любовь, что я простила ему все! Но молча, только в глубине своего сердца.
- Теперь вы знаете, что я негодяй, Джен! - воскликнул он с тоской, вероятно удивленный моим упорным молчанием и покорностью, которые были скорее результатом слабости, чем нежелания говорить.
- Знаю, сэр.
- Тогда так и скажите мне, честно и прямо, не щадите меня.
- Я не могу, я устала и больна.
Дайте мне воды.
Он не то вздохнул, не то застонал и, взяв меня на руки, понес вниз.
Сначала я даже не узнала комнаты, в которой очутилась. Голова моя кружилась, и перед глазами был туман. Но затем я ощутила живительную близость тепла, - несмотря на то, что стояло лето, я совершенно закоченела.
Он поднес к моим губам стакан вина, я глотнула и снова почувствовала, что жива. Затем он заставил меня что-то съесть, и вскоре я вполне оправилась.
Я увидела, что нахожусь в библиотеке и сижу в его кресле, а он стоит рядом.
"Если бы я могла сейчас уйти из жизни без особых страданий, это было бы самое лучшее, - подумала я, - тогда мне не пришлось бы рвать все струны моего сердца, уходя от мистера Рочестера, так как я, видимо, все-таки должна буду уйти от него.
Но я не хочу покидать его, я не могу его покинуть".
- Ну, как ты себя чувствуешь теперь, Джен?
- Гораздо лучше, сэр. Скоро я совсем успокоюсь.
- Выпей еще вина, Джен.
Я выпила. Мистер Рочестер поставил стакан на стол, остановился передо мной и внимательно на меня посмотрел.
Вдруг он отвернулся, издав какое-то восклицание, полное затаенного страстного волнения. Он быстро прошелся по комнате и снова вернулся ко мне, он наклонился, словно желая поцеловать меня, но я помнила, что теперь ласки для меня запретны.
Я отстранила его.
- Как? Что это значит? - воскликнул он нетерпеливо.
- О, я знаю, ты не хочешь поцеловать мужа Берты Мэзон.
Ты считаешь, что мои ласки отданы и объятия заняты.
- Во всяком случае они не для меня, сэр, и я не имею права притязать на них.
- Отчего, Джен?
Впрочем, я не буду вызывать тебя на утомительные объяснения и отвечу за тебя. Оттого, что у меня есть уже жена, скажешь ты. Я верно угадал?
- Да.
- Если ты так думаешь, хорошего же ты обо мне мнения: ты должна считать меня хитрым интриганом, низким и подлым распутником, который клянется в бескорыстной любви, чтобы завлечь тебя в ловко расставленные сети, обольстить и лишить чести.
Что ты скажешь на это?
Я вижу, что ничего. Во-первых, ты еще очень слаба и еле дышишь, а во-вторых, ты еще никак не можешь привыкнуть к тому, чтобы бранить и поносить меня. Кроме того, у тебя на глазах уже слезы, и, если ты будешь говорить слишком много, они хлынут рекой; а у тебя нет ни малейшего желания упрекать, доказывать, делать сцены; ты думаешь о том, как тебе надо действовать, - говорить ты считаешь бесполезным.
Я знаю тебя, и я настороже.
- Я не хочу, сэр, ни в чем идти против вас... Мой дрогнувший голос показал мне, что я еще не могу отважиться на длинную фразу.
- В твоем понимании - нет, но в моем - ты собираешься погубить меня.
Я женатый человек, - ведь ты это хотела сказать? - и в качестве женатого человека ты оттолкнешь меня, постараешься уйти с моей дороги; ведь ты только что отказалась поцеловать меня.
Ты хочешь стать для меня совсем чужой, жить в этом доме только как гувернантка Адели. Если я когда-нибудь скажу тебе ласковое слово или дружеские чувства опять привлекут тебя ко мне, ты скажешь: "Этот человек чуть не сделал меня своей любовницей. Я должна быть по отношению к нему подобна льду и камню". И ты станешь льдом и камнем.