- Да, сэр. Я могу слушать вас часами.
- Я прошу только несколько минут, Джен.
Ты когда-нибудь слышала о том, что я не старший сын в роде, что у меня был брат старше меня?
- Я вспоминаю, что миссис Фэйрфакс говорила мне об этом.
- А ты слышала, что мой отец был жадным человеком, который выше всего на свете ценил деньги?
- Я слышала, что он был таким.
- Ну так вот, Джен, поэтому он решил не дробить своего состояния, он и мысли не допускал о том, что придется мне выделить какую-то долю наследства. Все должно было перейти к моему брату Роланду.
Но он также не мог примириться и с той мыслью, что другой его сын будет беден.
Поэтому я должен был выгодно жениться.
Он стал искать мне невесту.
Мистер Мэзон, плантатор и коммерсант в Вест-Индии, был его старым знакомым.
Мой отец знал, что у него весьма солидное состояние. Он стал наводить справки.
Выяснилось, что у мистера Мэзона есть сын и дочь и что отец даст за дочерью тридцать тысяч фунтов. Этого было достаточно.
Когда я закончил образование, меня отправили на Ямайку, чтобы я там женился на девушке, которая уже была для меня сосватана.
Мой отец ни словом не обмолвился о ее деньгах, но зато рассказал мне, что красотой мисс Мэзон гордится весь город. И это не было ложью.
Она оказалась красивой девушкой, в стиле Бланш Ингрэм: высокая, величественная брюнетка.
Ее семья, да и она также, хотели завлечь меня, потому что я хорошего рода.
Мне показывали ее на вечерах, великолепно одетую, мы редко встречались наедине и очень мало разговаривали.
Она всячески отличала меня и старалась обворожить, пуская в ход все свои чары.
Мужчины ее круга, казалось, восхищались ею и завидовали мне.
У меня кружилась голова, я был увлечен, и в силу моего невежества, наивности и неопытности, решил, что люблю ее.
Нет такого безумия, на которое человека не толкнуло бы идиотское желание первенствовать в обществе, а также чувственный угар, слепота и самоуверенность юности, толкающая на бессмысленные поступки.
Ее родственники поощряли мои ухаживания, присутствие соперников подстегивало меня. Она делала все, чтобы покорить меня. Не успел я опомниться, как свадьба состоялась.
О, я не оправдываюсь, вспоминая об этом поступке, я испытываю глубокое презрение к самому себе.
Я нисколько не любил, нисколько не уважал, я в сущности даже не знал ее, я не был уверен в существовании хотя бы одной положительной черты в натуре моей жены. Я не заметил ни в ней, ни в ее поведении ни скромности, ни благожелательности, ни искренности, ни утонченности. И все-таки я на ней женился. Слепец! Жалкий, безумный слепец!
Я согрешил бы гораздо меньше, если бы... Но я не должен забывать, с кем говорю.
Матери моей невесты я никогда не видел и считал, что она умерла.
Лишь когда прошел медовый месяц, я узнал о своей ошибке: она была сумасшедшая и находилась в сумасшедшем доме.
Оказывается, существовал еще и младший брат, тоже совершенный идиот!
Старший, которого ты знаешь, - я не могу его ненавидеть, хотя презираю всю семью, ибо в его слабой душе есть какие-то искры порядочности и он проявляет неустанную заботу о своей несчастной сестре, а также воспылал ко мне некогда чисто собачьей преданностью, - вероятно, окажется со временем в таком же состоянии.
Мой отец и брат Роланд все это знали: но они помнили только о тридцати тысячах фунтов и были в заговоре против меня.
Все эти открытия ужаснули меня. Но, кроме обмана, я ни в чем не мог упрекнуть мою жену, хотя и обнаружил, что она по своему складу совершенно чужда мне, что ее вкусы противоречат моим, что ее ум узок, ограничен, банален и не способен стремиться к чему-нибудь более высокому. Вскоре я понял, что не могу провести ни одного вечера, ни одного часа в приятном общении с ней, между нами не мог иметь места никакой дружеский разговор: на какую бы тему я ни заговорил, она придавала всему какое-то грубое и пошлое истолкование, извращенное и нелепое. Я убедился также, что у меня не может быть спокойной и налаженной семейной жизни, потому что никакая прислуга не была в состоянии мириться с внезапными и бессмысленными вспышками ее гнева, ее оскорблениями, ее нелепыми, противоречивыми приказаниями. Но даже и тогда я не осуждал ее. Я пытался перевоспитать ее, воздействовать на нее; таил в себе свое раскаяние, свое отвращение и подавлял глубокую антипатию к ней, которая разгоралась во мне.
Джен, я не буду смущать тебя отвратительными подробностями. Достаточно нескольких слов, и ты поймешь, что я испытал.
Я прожил с этой женщиной четыре года, и она почти беспрерывно мучила меня. Ее дурные наклонности созревали и развивались с ужасающей быстротой. Ее пороки множились со дня на день. Только жестокость могла наложить на них узду, а я не хотел быть жестоким.
Какой пигмейский ум был у нее и какие дьявольские страсти!
Какие ужасные страдания они навлекли на меня!
Берта Мэзон, истинная дочь своей презренной матери, провела меня через все те гнусные и унизительные испытания, какие выпадают на долю человека, чья жена не отличается ни воздержанностью, ни нравственной чистотой.
Тем временем мой брат умер, а вскоре умер и отец.
Я стал богат, но вместе с тем - постыдно беден. Ведь со мной было связано существо грубое, нечистое и развращенное. Закон и общество признали эту женщину моей женой, и я никак не мог освободиться от нее, хотя врачи уже установили, что моя жена сумасшедшая и что те излишества, которым она предавалась, ускорили развитие давно таившейся в ней душевной болезни.
Джен, тебе тяжело слушать мой рассказ? Ты кажешься совсем больной. Может быть, отложим до другого дня?
- Нет, сэр, кончайте. Мне жаль вас, мне глубоко вас жаль.
- Жалость, Джен, со стороны некоторых людей - унизительная подачка, и хочется швырнуть ее обратно тому, кто с ней навязывается. Эта жалость присуща грубым, эгоистическим сердцам; в ней сочетается раздражение от неприятных нам сетований с тупой ненавистью к тому, кто страдает.
Не такова твоя жалость, Джен. От другого чувства посветлело сейчас твое лицо, другое чувство горит в твоем взоре и заставляет биться твое сердце и дрожать твои руки.
Твоя жалость, моя любимая, это страдающая мать любви, ее отчаяние сродни высокой страсти.
И я принимаю ее, Джен. Пусть дочь придет ко мне, мои объятия раскрыты.
- Нет, сэр, продолжайте. Что же вы сделали, когда узнали, что она сумасшедшая?
- Джен, я был близок к полному отчаянию. Только остатки уважения к себе удержали меня на краю бездны.
В глазах света я был, несомненно, покрыт бесчестьем, но перед собственной совестью я был чист, ибо до конца оставался в стороне от ее преступной жизни и порочных страстей. И все-таки общество связывало мое имя с ее именем, и я соприкасался с ней ежедневно.
Ее тлетворное дыхание смешивалось с тем воздухом, которым я дышал, и я не могу забыть, что был некогда ее мужем. Это воспоминание было и осталось невыразимо отвратительным. Более того, я знал, что, пока она жива, я никогда не смогу стать мужем другой женщины. И хотя она была на пять лет старше (ее семья и мой отец обманули меня даже в отношении возраста), она обещала пережить меня, так как хотя и была душевнобольной, но обладала несокрушимым физическим здоровьем.
И вот в двадцать шесть лет я дошел до состояния полной безнадежности.