Ты раскрываешь глаза, как нетерпеливая птичка, и делаешь беспокойные движения, словно ты не можешь дождаться ответа, выраженного в словах, и тебе хотелось бы прочитать его прямо в человеческом сердце.
Но прежде чем я буду продолжать, скажи, что ты разумеешь под твоим "и что же, сэр?"
Эту коротенькую реплику ты произносишь очень часто; и сколько раз она вела меня, как путеводная нить, сквозь бесконечные разговоры. Я сам хорошенько не знаю, почему она так действует на меня.
- Я хочу сказать: что же вы сделали?
Как вы поступили?
Каков был результат?
- Вот именно. А что бы ты хотела знать?
- Удалось ли вам встретить женщину, которая вам стала дорога? Предлагали вы ей выйти за вас, и что она вам ответила?
- Я могу ответить тебе только, нашел ли я ту, которая мне стала дорога, и просил ли я ее сделаться моей женой; но то, что она ответит мне, все еще скрыто в тумане грядущего.
Десять лет скитался я неутомимо, жил то в одной столице, то в другой; иногда в Петербурге, чаще в Париже, заезжал и в Рим, в Неаполь и Флоренцию.
У меня были деньги, я принадлежал к старинному роду - и поэтому мог сам выбирать себе знакомых.
Имея доступ во все круги общества, я искал мой идеал женщины среди английских леди, французских графинь, итальянских синьор и немецких баронесс, но не мог найти ее.
Иногда на миг, во взгляде, в интонации, в облике какой-нибудь женщины, мне казалось, я вижу что-то, предвещавшее осуществление моей мечты.
Но я очень скоро бывал разочарован. Не думай, что я искал совершенства души или тела.
Я мечтал встретить женщину, которая была бы во всем полной противоположностью креолке; однако я искал ее тщетно.
Я не встретил ни одной, которую, будь я даже свободен, - памятуя полученный мною тяжелый урок, - попросил бы выйти за меня.
Разочарование привело меня к безрассудствам.
Я стал искать развлечений, хотя никогда не опускался до разврата. Излишества всякого рода мне глубоко противны.
Это было как раз стихией моей вест-индской Мессалины. Неискоренимое отвращение и к ней и ко всему, что напоминало ее, налагало на меня узду даже среди удовольствий.
Всякое веселье, переходящее в разгул, казалось, приближало меня к ней и к ее порокам, и я избегал его.
Все же мне трудно было оставаться одному. И я начал заводить себе любовниц.
В первый раз мой выбор пал на Селину Варанс, - еще один жизненный эпизод, при мысли о котором меня охватывает горькое презрение к себе.
Ты уже знаешь, что это была за особа и чем кончилась моя связь с ней.
У нее были две преемницы: итальянка Гиацинта и немка Клара. Обе они слыли замечательными красавицами.
Но какую цену имела для меня эта красота уже через два-три месяца?
Гиацинта была груба и невысоких нравственных правил, - я устал от нее через три месяца.
Клара была честным, кротким созданием, - но что могло быть у меня общего с этой ограниченной и тупой мещанкой?
Я с удовольствием выделил ей достаточную сумму, она начала какое-то дело, - и, таким образом, мы расстались по-хорошему.
Но, Джен, я вижу, по твоему лицу, что все это тебе не слишком нравится.
Ты уже готова считать меня безнравственным повесой. Верно?
- Да, мне сейчас труднее любить вас, чем раньше, сэр.
Но разве вам не приходило в голову, что вести такую жизнь по меньшей мере дурно? Сначала одна любовница, потом другая; и вы говорите об этом, словно это в порядке вещей.
- Нет. И мне это не нравилось.
Это была недостойная жизнь, и лучше было бы никогда к ней не возвращаться.
Заводить себе содержанку - это все равно что покупать раба. И тот и другая - и по природе и уж во всяком случае по положению - как бы существа низшие, и общение с ними на равной ноге унизительно.
Мне теперь стыдно думать о днях, проведенных с Селиной, Гиацинтой и Кларой.
Я почувствовала правду этих слов и сделала из них тот вывод, что, если бы я забылась и забыла все, некогда внушенное мне, если бы под каким-либо предлогом или, ссылаясь на то или другое оправдание, не устояла перед соблазном и стала преемницей этих несчастных женщин, сэр Рочестер со временем испытал бы ко мне то же чувство, с каким теперь вспоминал о них.
Я не высказала своей мысли вслух; достаточно было того, что эта истина открылась мне.
Но я запечатлела ее в своем сердце, чтоб она там хранилась и оказала мне помощь в минуты испытаний.
- Ну, Джен, почему ты не говоришь:
"И что же, сэр?"
Я ведь еще не кончил.
Какой у тебя строгий вид!
Я вижу, ты осуждаешь меня, но дай мне досказать до конца.
Так вот, в январе этого года, порвав со всеми любовницами, в мрачном и суровом настроении, в каком и полагается быть одинокому, никому не нужному скитальцу, измученный разочарованиями, озлобленный против людей и особенно против всей женской природы (ибо существование разумной, любящей и преданной женщины я начинал почитать несбыточной мечтой), я вернулся в Англию, куда меня призывали дела.
В морозный зимний вечер я подъезжал к Торнфильдхоллу.
Ненавистное место!
Я не ждал там никакой радости, никакого отдыха для себя.
Неподалеку от замка, у изгороди, я увидел маленькую фигурку, сидевшую в полном одиночестве.
Я проехал мимо, обратив на нее так же мало внимания, как на иву, росшую по ту сторону дороги. Я не предчувствовал, чем она станет для меня. Никакой внутренний голос не подсказал мне, что судья моей жизни, мой добрый или злой гений поджидает меня здесь, в этом смиренном облике.