И только после этого должен был я попросить тебя принять от меня обет верности и дать мне свой.
Джен, дай мне его теперь.
Наступила пауза.
- Отчего ты молчишь, Джен?
Это была настоящая пытка. Мне казалось, что раскаленная железная рука сжимает мне сердце.
Ужасная минута, полная борьбы, мрака и огня!
Ни одно человеческое создание, жившее когда-либо на земле, не могло желать более сильной любви, чем та, которую мне дарили, а того, кто меня так любил, я просто боготворила.
И я была вынуждена отказаться от моей любви и моего кумира.
Одно только страшное слово звучало в моих ушах, напоминая мне мой мучительный долг: "бежать!"
- Джен, ты понимаешь, чего я хочу от тебя? Только обещания: "Я буду вашей, мистер Рочестер".
- Мистер Рочестер, я не буду вашей.
Снова последовало продолжительное молчание.
- Джен, - начал он опять с такой нежностью, что скорбь и ужас объяли меня и лишили сил, ибо этот тихий голос был голосом просыпающегося льва, - Джен, ты хочешь сказать, что пойдешь в мире одним путем, а я должен идти другим?
- Да.
- Джен (наклоняясь ко мне и обнимая меня), ты и сейчас настаиваешь на этом?
- Да.
- А теперь? - он бережно поцеловал меня в лоб и о щеку.
- Да! - И я решительно вырвалась из его объятий.
- О Джен, это больно!
Это... это неправильно; правильно было бы любить меня.
- Неправильно было бы послушаться вас.
Брови у него взлетели; странное выражение скользнуло по его лицу. Он встал, но все еще сдерживался.
Ища опоры, я положила руку на спинку стула; я дрожала, я трепетала, но я решилась.
- Одно мгновение, Джен!
Подумай о том, что ждет меня, когда тебя не будет.
Ты отнимаешь у меня всякую надежду на счастье.
Что же останется?
Вместо жены - эта сумасшедшая наверху; с таким же успехом ты могла бы отослать меня к трупам вон там, на кладбище.
Что я буду делать, Джен, где искать мне друга и надежду?
- Поступите так, как я; доверьтесь богу и самому себе; уповайте на него, надейтесь, что мы встретимся там.
- Значит, ты не уступишь!
- Нет!
- Ты обрекаешь меня на ужасную жизнь и на мрачную смерть?
- Его голос зазвучал громче.
- Я советую вам жить безгрешно и желаю вам умереть спокойно.
- Значит, ты лишаешь меня любви и спасения?
Ты снова толкаешь меня на случайную страсть, на порок?
- Мистер Рочестер, я меньше всего толкаю вас на эту жизнь, также не желаю ее и для себя.
Мы родились, чтобы терпеть и страдать: вы так же, как и я. Смиритесь!
Вы забудете меня раньше, чем я вас.
- Значит, ты допускаешь, что я лжец. Ты оскорбляешь меня; я заявляю, что не изменю тебе, а ты утверждаешь мне в лицо, что изменю.
Но о каких же изуверских взглядах, о каких извращенных суждениях говорят твои поступки!
Неужели лучше ввергнуть своего ближнего в отчаяние, чем преступить созданный человеком закон, если это никому не принесет вреда? Ведь у тебя же нет ни друзей, ни родных, которых ты бы оскорбила, живя со мной.
Это была правда. И от этих слов даже моя совесть и мой разум изменили мне и предались ему, обвинив меня в грехе за то, в чем я ему отказываю.
Они заговорили почти так же громко, как и мое сердце. А сердце не унималось.
"О, уступи, - говорило оно, - подумай о его горе, подумай о тех опасностях, на которые ты его толкаешь, оставив одного! Вспомни, какая это натура! Подумай о том, какое отчаяние и безнадежность последуют за этой скорбью. Утешь его, спаси его, люби его! Скажи ему, что ты любишь его и будешь принадлежать ему.
Кому на свете ты нужна? Кого ты этим оскорбишь?"
И все же я отвечала себе непреклонно: "Я оскорблю себя.
Чем глубже мое одиночество, без друзей, без поддержки, тем больше я должна уважать себя.
Я не нарушу закона, данного богом и освященного человеком.