Тот самый свет, который когда-то довел меня до обморока, казалось, опять скользит вверх по стене и, трепеща, останавливается на середине темного потолка.
Я подняла голову и взглянула туда: вместо крыши надо мной клубились облака, высокие и хмурые; свет был такой, какой бывает, когда за туманами всходит луна.
Я ждала, что она появится, ждала со странным волнением, словно на ее диске должен был быть написан мой приговор.
И вот она появилась, но никогда луна так не выходит из-за облаков. Сначала я увидела чью-то руку, раздвинувшую траурные складки облаков, затем в голубизне неба появилась не луна, а белая человеческая фигура, склонявшая к земле свое лучезарное чело.
Она смотрела и смотрела на меня, она обратилась к моему духу; казалось, она говорит из неизмеримых далей, и вместе с тем так близко, словно этот шепот раздавался в моем сердце:
- Дочь моя, беги искушения!
- Мать моя, обещаю!
Так ответила я, очнувшись от этого сна, похожего скорее на виденье.
Еще царил мрак; однако в июле ночи коротки, светать начинает вскоре после полуночи.
"Для того, что мне сегодня предстоит, чем раньше подняться, тем лучше", - подумала я.
И поднялась. Я была одета, так как сняла только башмаки.
Я знала, где в ящиках комода лежит белье и кое-какие безделушки.
Отыскивая эти предметы, я нащупала жемчужное ожерелье, которое мистер Рочестер заставил меня принять несколько дней назад.
Я оставила его, оно принадлежало не мне, а той воображаемой невесте, которая растаяла в воздухе.
Из своих вещей я сделала сверток, а кошелек, в котором было двадцать шиллингов (все мое достояние), положила в карман; я надела соломенную шляпу, взяла в руки туфли и на цыпочках вышла из комнаты.
- До свиданья, голубушка миссис Фэйрфакс, - прошептала я, пробираясь мимо ее двери.
- До свиданья, милая крошка Адель, - сказала я, заглянув в детскую.
Но войти, чтобы поцеловать ее, было невозможно: мне предстояло обмануть чуткое ухо, - кто знает, может быть, сейчас оно прислушивается.
Мне следовало пройти мимо спальни мистера Рочестера не задерживаясь; но у его порога мое сердце на мгновение перестало биться, и мне пришлось остановиться.
В этой комнате не спали: ее обитатель тревожно бегал взад и вперед, и я слышала, как он то и дело глубоко вздыхал.
Если я сделаю определенный выбор, то здесь для меня откроется рай - недолговечный рай. Достаточно мне войти и сказать:
"Мистер Рочестер, я буду любить вас и проживу с вами всю жизнь до самой смерти", - и к моим устам будет поднесен кубок блаженства.
Я думала об этом.
Мой добрый хозяин не может спать, с нетерпением он ожидает утра; но когда он пришлет за мной, меня уже не будет.
Он станет искать меня, но тщетно.
И тогда он почувствует себя покинутым, свою любовь отвергнутой. Он будет страдать, может быть, придет в отчаяние.
Об этом я тоже думала.
Моя рука протянулась к двери, но я отвела ее и поспешила дальше.
Печально спускалась я по лестнице. Я знала, что мне надо делать, и выполняла все машинально: отыскала в кухне ключ от боковой двери, нашла бутылочку с маслом и перо, смазала ключ и замок, выпила воды и взяла хлеба, так как, может быть, мне предстояло идти далеко, а мои силы, и без того подорванные, не должны были мне изменить.
Все это я проделала совершенно беззвучно.
Открыла дверь, вышла и тихо притворила ее за собой.
На дворе уже светало, большие ворота были закрыты на засов, но калитка рядом оказалась только притворенной.
Через нее я и вышла и тоже закрыла ее за собой. И вот Торнфильд остался позади.
За полями, на расстоянии одной мили от Торнфильда, тянулась дорога, она вела в сторону, противоположную Милкоту; по этой дороге я никогда не ходила, но часто смотрела на нее, спрашивая себя, куда она ведет. К ней-то я и направилась.
Сейчас нельзя было позволять себе никаких размышлений, нельзя было оглядываться, нельзя было даже смотреть вперед.
Ни одной мысли не следовало допускать ни о прошлом, ни о будущем.
Прошлое - это была страница такого небесного блаженства и такой смертельной печали, что если бы я прочла хоть одну строку на ней, это лишило бы меня мужества и сломило бы мою энергию. Будущее же было совершенно пусто. Оно было, как мир после потопа.
Я шла вдоль полей, изгородей и лугов, пока не поднялось солнце.
Вероятно, было чудесное летнее утро; мои башмаки, которые я надела, выйдя из дому, скоро намокли от росы.
Но я не смотрела ни на восходящее солнце, ни на сияющее небо, ни на пробуждающуюся природу.
Тот, кто идет по живописной местности к эшафоту, не смотрит на цветы, улыбающиеся ему по пути. Он думает о топоре и плахе, о страшном ударе, сокрушающем кости и жилы, и о могиле в конце пути. А я думала о печальном бегстве и бездомном скитании и о... , с каким отчаянием я думала о том, что покинула!
Но разве можно было поступить иначе!
Я представляла себе, как мистер Рочестер сидит в своей комнате и, ожидая восхода, надеется, что я скоро приду и скажу:
"Я остаюсь с тобой и буду твоей". Как я мечтала об этом, как жаждала вернуться... Ведь еще не поздно, и я могу уберечь его от горького разочарования!
Я была уверена, что мое бегство еще не обнаружено.
Я могла еще вернуться и стать его утешительницей, его гордостью, его спасительницей в несчастье, а может быть, и в отчаянии.
О, этот страх, что он погубит себя, - как он преследовал меня!
Страх был, как зазубренная стрела в моей груди, она разрывала мне рану, когда я пыталась извлечь ее, а воспоминания все глубже загоняли ее в тело.
В кустах и деревьях запели птицы. Птицы - трогательно нежные супруги; птицы - эмблема любви...
А как же я?