Я сложила вдвое свою шаль и накрылась ею, как одеялом; отлогая мшистая кочка послужила мне подушкой.
Устроившись так, я по крайней мере в начале ночи не чувствовала холода.
Мой сон был бы спокоен, если бы не тоскующее сердце.
Оно сетовало на свои кровоточащие раны, на оборванные струны; оно трепетало за мистера Рочестера и его судьбу. Оно скорбело о нем с мучительной жалостью; оно порывалось к нему в неумолимой тоске; бессильное, как подстреленная птица, оно все еще вздрагивало подбитыми крылами в тщетных попытках лететь к любимому.
Истерзанная этими мыслями, я стала на колени.
Наступила ночь, и взошли светила, - спокойная, тихая ночь, слишком безмятежная для страха.
Мы знаем, что бог вездесущ; но, без сомнения, мы больше всего чувствуем его присутствие, созерцая величие его творений; и именно в безоблачном ночном небе, где его миры свершают свой безмолвный путь, мы яснее всего чувствуем его бесконечность, его всемогущество.
Я стала на колени, чтобы помолиться за мистера Рочестера.
Взглянув вверх, я увидела сквозь пелену слез величественный Млечный Путь.
Вспомнив, что он собой представляет, какие бессчетные солнечные системы несутся там, в пространстве, оставляя лишь слабый светящийся след, я ощутила могущество и силу божью.
Я была уверена, что он властен спасти свое создание: во мне крепло убеждение, что ни земля, и ни одна из душ, живущих на ней, не погибнет, и я вознесла ему благодарность; ведь жизнедавец есть также спаситель душ.
Мистер Рочестер будет спасен; он божье дитя, и бог будет хранить его.
Я снова приникла к груди утеса и скоро во сне позабыла печаль.
Однако на следующий день нужда предстала передо мной во всей своей неприглядной наготе.
Когда я проснулась и огляделась вокруг, птицы уже давно покинули свои гнезда, пчелы уже давно отправились собирать с вереска мед; роса еще не высохла, но длинные утренние тени стали уже укорачиваться, и солнце залило блеском землю и небо.
Какой тихий, жаркий, чудесный день!
Золотистой пустыней лежали передо мной луга!
Повсюду солнечный блеск.
Если бы можно было жить в этом блеске, если бы можно было питаться этим сиянием!
Я увидала ящерицу, скользившую по утесу; я увидала пчелу, деловито сновавшую среди сладкой черники.
Будь я пчелой или ящерицей, я нашла бы здесь подходящую пищу и постоянный приют.
Но я была человеком, и у меня были потребности человека: мне нельзя было задерживаться там, где их нечем удовлетворить.
Я поднялась и оглянулась на ложе, которое только что покинула.
Взирая на будущее без надежды, я теперь жалела об одном, - что творец не счел за благо призвать мою душу к себе минувшей ночью, во время моего сна; тогда этому усталому телу, освобожденному смертью от дальнейшей борьбы с судьбой, оставалось бы только тихо разрушаться и, покоясь в мире, постепенно слиться воедино с этой пустыней.
Однако жизнь со всеми своими потребностями, муками и обязанностями все еще не покинула меня; надо было нести ее бремя, утолять ее нужды, терпеть страдания, выполнять свой долг.
Я двинулась в путь.
Достигнув Уиткросса, я зашагала по дороге, спиной к солнцу, жарко и высоко пылавшему в небе.
Чем еще могла я руководствоваться в выборе направления?
Я шла долго, и когда решила, что, пожалуй, сделала все возможное и могу со спокойной совестью уступить усталости, которая уже овладевала мною, могу прекратить это вынужденное движение вперед и, усевшись на первый попавшийся камень, отдаться неодолимой апатии, сковывавшей мое сердце и все мое существо, - я вдруг услышала звон колокола - это был церковный колокол.
Я пошла на звон, и вот среди романтических холмов, изменчивые очертания которых я уже с час назад перестала замечать, увидела деревню и несколько поодаль колокольню.
Вся долина направо от меня пестрела пастбищами, нивами и рощами; сверкающая речка извивалась среди зелени самых разнообразных оттенков - спеющих хлебов, темных массивов леса, светлых лугов.
Мое внимание привлек стук колес, и, взглянув на дорогу перед собой, я увидела нагруженный воз, медленно поднимавшийся на холм; немного позади пастух гнал двух коров.
Людская жизнь и людской труд окружали меня.
Я должна продолжать борьбу: отстаивать свою жизнь и трудиться, как все прочие.
Было около двух часов, когда я вошла в деревню.
В конце ее единственной улицы находилась небольшая лавка, в окне которой были выставлены булки.
Как мне хотелось съесть такую булку!
Подкрепившись, я могла бы в известной мере восстановить свои силы; без пищи мне было трудно продолжать свой путь.
Как только я очутилась среди себе подобных, ко мне вернулось желание снова обрести волю и энергию.
Я чувствовала, как унизительно было бы упасть в обморок от голода на проезжей дороге, посреди деревни.
Нет ли чего-нибудь, что я могла бы предложить в обмен на булку?
Я стала обдумывать.
У меня была шелковая косынка на шее, у меня были перчатки.
Я плохо себе представляла, как поступают люди в крайней нужде.
Возьмут ли у меня хотя бы один из этих предметов? Вероятно, не возьмут, но нужно попытаться.
Я вошла в лавку; там находилась женщина.
Увидав прилично одетую особу, по ее предположениям - даму, она с любезным видом пошла ко мне навстречу.
Чем она может мне служить?
Мне стало стыдно; у меня язык не поворачивался высказать просьбу, с которой я пришла.
Я не осмеливалась предложить ей поношенные перчатки или измятую косынку; к тому же я чувствовала, что это будет бесполезно.