Я лишь попросила позволения присесть на минуту, так как очень устала.
Обманутая в своих надеждах, женщина холодно согласилась на мою просьбу.
Она указала мне стул; я опустилась на него.
Слезы подступали к моим глазам, но, сознавая, как они неуместны, я подавила их.
Затем спросила, есть ли у них в деревне портниха или швея.
- Да, две или три.
Но и на них едва хватает работы.
Я размышляла; я дошла до крайности, очутилась лицом к лицу с нуждой.
И притом без средств, без друзей, без денег.
Надо что-то предпринять.
Но что?
Я должна куда-то обратиться.
Но куда?
Не знает ли она - может быть, кто-нибудь по соседству ищет прислугу?
Нет, она не слыхала.
- Какой главный промысел в здешних местах?
Чем занимается большинство жителей?
- Некоторые батрачат на фермах; многие работают на игольной фабрике мистера Оливера и на литейном заводе.
- Мистер Оливер принимает на работу женщин?
- Нет, там работают одни мужчины.
- А что делают женщины?
- Не знаю, - был ответ.
- Кто - одно, кто - другое.
Бедняки перебиваются, как умеют.
Видимо, ей надоели мои расспросы; и в самом деле, какое право я имела ей докучать?
Вошли двое-трое соседей, стул явно был нужен.
Я простилась.
Я пошла вдоль по улице, оглядывая на ходу все дома справа и слева, но не могла придумать никакого предлога или основания, чтобы войти в один из них.
Около часа или дольше я бродила вокруг деревни, то удаляясь от нее, то снова возвращаясь.
Выбившись из сил и испытывая уже нестерпимый голод, я свернула в переулок и уселась под изгородью.
Однако не прошло и нескольких минут, как я снова была на ногах, снова металась в поисках какого-нибудь выхода или по крайней мере совета.
В конце переулка стоял красивый домик, перед ним был разбит сад, безукоризненно чистый и полный ярких цветов.
Я остановилась.
Какое я имела право подойти к белой двери и коснуться сверкающего молотка?
Разве я могла надеяться, что обитатели этого жилища сжалятся надо мной?
Все же я подошла и постучала.
Чисто одетая молодая женщина с кротким лицом открыла дверь.
Голосом, какой мог быть только у изнемогающего существа, охваченного глубокой безнадежностью, голосом жалким, тихим и дрожащим я спросила, не нужна ли им прислуга.
- Нет, - отвечала она, - мы не держим прислуги.
- Не скажете ли вы мне, где я могла бы получить какую-нибудь работу? - продолжала я.
- Я не здешняя, у меня нет знакомых в этих местах.
Я ищу работы, все равно какой.
Но она не обязана была думать за меня или искать для меня место; к тому же моя внешность, странное состояние и просьба должны были показаться ей весьма подозрительными.
Женщина покачала головой - ей, мол, очень жаль, но она не может дать мне никаких сведений; и белая дверь закрылась - вполне вежливо и учтиво, однако оставив меня за порогом.
Останься эта дверь открытой чуть подольше, и я, вероятно, попросила бы кусочек хлеба, так я пала духом...
Я не в силах была вернуться в неприветливую деревню, да там, видимо, и нечего было рассчитывать на помощь.
Пожалуй, я предпочла бы свернуть с дороги в лес, который виднелся невдалеке и своей густой тенью обещал мне гостеприимный приют; но я была так измучена, так слаба, так истерзана голодом, что инстинкт заставлял меня блуждать вокруг человеческого жилья, где была хоть какая-то надежда на пищу.
Я знала, что уединение не будет уединением, покой не будет покоем, пока голод, этот ястреб, терзает мне внутренности.
Я подходила к домам, удалялась от них, возвращалась и снова отходила, преследуемая сознанием, что я не могу предъявлять никаких требований и не вправе ожидать никакого интереса к моей одинокой судьбе.
Между тем день клонился к вечеру, а я все еще бродила, как бездомная, голодная собака.