- Не слишком много сразу, удержите ее, - сказал брат, - пока довольно.
- И он отодвинул чашку с молоком и тарелку с хлебом.
- Еще немного, Сент-Джон, - взгляни, какие у нее голодные глаза.
- Сейчас больше нельзя, сестра.
Посмотрим, сможет ли она теперь говорить; спроси, как ее зовут.
Я почувствовала, что могу говорить, и отвечала: - Меня зовут Джен Эллиот.
- Желая сохранить свою тайну, я еще раньше решила назваться вымышленным именем.
- А где вы живете?
Где ваши близкие?
Я молчала.
- Можно послать за кем-нибудь из ваших знакомых?
Я отрицательно покачала головой.
- Что вы можете рассказать о себе?
Теперь, когда я, наконец, переступила порог этого дома и очутилась перед его хозяевами, я уже больше не чувствовала себя изгнанницей, бродягой, отверженной всеми на свете.
Я решила сбросить личину нищей; и ко мне вернулись мои обычные манеры.
Я почти пришла в себя и, когда мистер Сент-Джон попросил меня рассказать о себе, сказала после краткой паузы:
- Сэр, сегодня я не могу сообщить вам никаких подробностей.
- Но в таком случае, - спросил он, - чего вы ждете от меня?
- Ничего, - отвечала я, моих сил хватало только на самые короткие ответы.
Тут вмешалась Диана.
- Вы хотите сказать, - спросила она, - что мы вам оказали необходимую помощь и теперь можем отпустить вас опять скитаться по болотам, ночью, под дождем?
Я взглянула на Диану.
В ее чертах внутренняя сила сочеталась с добротой.
Я почувствовала внезапный прилив мужества.
Отвечая улыбкой на ее сострадательный взгляд, я сказала: - Я вам доверяюсь.
Я знаю, что, будь я даже бездомной, бродячей собакой, вы и то не прогнали бы меня из дому, в такую ночь; нет, я ничего не боюсь.
Делайте со мной, что хотите, но не требуйте от меня длинного повествования, - я едва дышу, у меня горло сжимается, когда я говорю.
Все трое смотрели на меня в молчании.
- Ханна, - сказал наконец мистер Сент-Джон, - пусть она здесь пока посидит; не спрашивайте ее ни о чем; через десять минут дайте ей остатки молока и хлеба.
Мери и Диана, пойдем в гостиную и обсудим этот случай.
Они ушли.
Вскоре одна из девушек вернулась, не могу сказать, которая из двух.
Сладостное оцепенение овладело мною в то время, как я сидела у живительного огня.
Вполголоса она отдала Ханне какие-то распоряжения.
Затем, с помощью служанки, я с трудом поднялась по лестнице, с меня сняли промокшую одежду, уложили в теплую, сухую постель.
Почувствовав сквозь невероятную усталость вспышку благодарной радости, я обратилась к богу и заснула. Глава XXIX
О последовавших затем трех днях и трех ночах у меня сохранилось лишь очень смутное воспоминание.
Я могу припомнить только некоторые ощущения, испытанные мною тогда. Я лежала почти без единой мысли в голове и без всякого движения.
Я знала, что нахожусь в маленькой комнате, на узкой кровати.
К этой кровати я, казалось, приросла. Я лежала неподвижно, словно камень, и сбросить меня - значило бы убить.
Я не чувствовала течения времени - как утро сменялось днем, а день - вечером.
Если кто-нибудь входил или выходил из комнаты, я замечала это: я даже знала, кто именно, понимала все, что было сказано, если говоривший стоял возле меня, но не могла отвечать: мне трудно было шевельнуть губами, трудно двинуть рукой.
Чаще всего меня навещала Ханна.
Ее приход волновал меня.
Я чувствовала, что мое присутствие в доме ее раздражает, что она не понимает ни меня, ни моих обстоятельств, что она предубеждена против меня.
Раза два в день в моей комнате появлялись Диана и Мери.
Стоя у моей кровати, они шепотом обменивались короткими фразами:
- Как хорошо, что мы ее приютили!
- Да, ее, конечно, нашли бы утром мертвой у нашей двери. Хотела бы я знать, что ей пришлось испытать в жизни?
- Видно, бедняжка перенесла немало.