Бедная, измученная скиталица!
- Судя по ее выговору, она получила образование, а ее платье, хотя и было грязным и мокрым, мало поношено и хорошо сшито.
- Странное у нее лицо: худое и угрюмое, но все-таки оно мне нравится; и я могу себе представить, что когда она здорова и оживлена, оно может быть приятным.
Ни разу не услышала я ни слова сожаления об оказанном мне гостеприимстве, не заметила ни подозрительности, ни предубеждения.
Это успокаивало меня.
Мистер Сент-Джон зашел лишь раз; взглянув на меня, он сказал, что мое состояние - это болезненная реакция после длительной и чрезмерной усталости.
Нет надобности посылать за доктором: природа прекрасно справится своими силами.
Каждый нерв у меня перенапряжен, и весь организм должен некоторое время находиться в дремотном покое.
Никакой болезни нет.
Выздоровление, раз начавшись, будет протекать достаточно быстро.
Эти соображения он высказал в немногих словах, спокойным, тихим голосом; и после паузы добавил тоном человека, не привыкшего к пространным излияниям:
- Довольно необычное лицо; в нем безусловно нет никаких признаков вульгарности или испорченности.
- Отнюдь нет, - отвечала Диана.
- Говоря по правде, Сент-Джон, у меня даже какое-то теплое чувство к бедной малютке.
Я бы хотела, чтобы мы могли и дальше оказывать ей покровительство.
- Едва ли это возможно, - последовал ответ.
- Вероятно, выяснится, что у этой молодой особы возникли недоразумения с ее близкими, после чего она их безрассудно покинула.
Может быть, нам удастся вернуть ее в семью, если она не будет упорствовать; однако я замечаю в ее лице черты твердого характера, и это заставляет меня сомневаться в ее сговорчивости.
- Он несколько минут разглядывал меня, затем добавил: - Она не глупа, но совсем не красива.
- Она так больна, Сент-Джон.
- Больная или здоровая, она всегда будет невзрачной.
Ее черты совершенно лишены изящества и гармонии, присущих красоте.
На третий день я почувствовала себя лучше; на четвертый уже могла говорить, двигаться, приподниматься в кровати и повертываться.
Ханна - это было в обеденное время - принесла мне каши и поджаренного хлеба.
Я ела с наслаждением; пища мне нравилась, она была лишена того неприятного привкуса, который вызван был жаром и отравлял все, что бы я ни отведала.
Когда Ханна ушла, я почувствовала, что силы возвращаются ко мне, я как бы ожила; бездействие угнетало меня.
Хорошо бы встать. Но что я могла надеть?
Только сырое, испачканное платье, в котором я спала на земле и проваливалась в болото?
Мне было стыдно показаться моим благодетелям в таком неприглядном виде.
Но я была избавлена от этого унижения.
На стуле возле кровати оказались все мои вещи, чистые и сухие.
Мое черное шелковое платье висело на стене.
На нем уже не было пятен, оно было тщательно выглажено и имело вполне приличный вид.
Даже мои башмаки были вычищены и чулки приведены в порядок.
Я увидела также все нужное для умывания и гребень и щетку, чтобы причесаться.
После утомительных усилий, отдыхая каждые пять минут, я, наконец, оделась.
Платье висело на мне, так как я очень похудела, но я прикрыла его шалью и в прежнем опрятном и приличном виде (не осталось ни пятна, ни следа беспорядка, который я так ненавидела и который, как мне казалось, унижал меня), держась за перила, спустилась по каменной лестнице в узкий коридор и, наконец, добралась до кухни.
Она была полна ароматом свежеиспеченного хлеба и теплом живительного огня.
Ханна пекла хлебы.
Как известно, предрассудки труднее всего искоренить из сердца, почва которого никогда не была вспахана и оплодотворена образованием; они произрастают упорно, стойко, как плевелы среди камней.
При первом знакомстве Ханна отнеслась ко мне недоброжелательно; затем она понемногу смягчилась; а теперь, увидав, что я вхожу опрятно и хорошо одетая, она даже улыбнулась.
- Как? Вы уже встали? - заметила она.
- Так вам, значит, лучше?
Если хотите, садитесь в мое кресло возле очага.
Ханна указала на качалку; я села в нее.
Она продолжала хлопотать, то и дело поглядывая на меня уголком глаза.
Вынув хлебы из печи и повернувшись ко мне, она вдруг спросила меня в упор:
- А вам приходилось просить милостыню до того как вы пришли к нам?
На миг во мне вспыхнуло негодование; но, вспомнив, что мне не за что обижаться и что я в самом деле явилась сюда как нищая, я ответила спокойно и твердо:
- Вы ошибаетесь, принимая меня за попрошайку.