Я была уверена, что Сент-Джон Риверс, несмотря на чистоту своей жизни, добросовестность и пастырское усердие, еще не обрел того благодатного душевного мира, который превосходит всякое разумение; обрел его не больше, чем я, с моей затаенной мучительной тоской о разбитом кумире и потерянном рае; тоской, о которой я избегала говорить, но которая жестоко терзала меня.
Между тем прошел месяц.
Диана и Мери скоро должны были покинуть Мурхауз и вернуться в совершенно иную обстановку, к другой жизни, ожидавшей их в одном из крупных городов Южной Англии; обе они были гувернантками в богатых и знатных семьях, где на них смотрели свысока, как на подчиненных, где никто не знал их врожденных высоких достоинств и не интересовался ими, где ценились лишь приобретенные ими профессиональные качества, подобно тому как ценится искусство повара или ловкость горничной.
Мистер Сент-Джон до сих пор ни разу не заговаривал о месте, на которое обещал меня устроить; однако мне было совершенно необходимо найти какую-нибудь работу.
Однажды утром, оставшись на несколько минут наедине с ним в гостиной, я решилась подойти к оконной нише, превращенной с помощью стоявших там стула, стола и книжной полки в его кабинет; я подыскивала слова, чтобы задать ему интересовавший меня вопрос, - ведь всегда бывает трудно разбить лед замкнутости, который покрывает, как панцирь, подобных ему людей; однако он вывел меня из затруднения, заговорив первым.
Когда я подошла, он поднял на меня глаза. - Вы хотите о чем-то спросить меня, - сказал он.
- Да, скажите, вы не слышали ни о какой подходящей работе?
- Я нашел, или, вернее, придумал, кое-что для вас уже три недели назад; но так как вы были здесь, видимо, и полезны и счастливы, а мои сестры к вам привязались и находили большое удовольствие в вашем обществе, то я не хотел нарушать всего этого до тех пор, пока не приблизится время их отъезда из Марш-энда, за которым должен последовать и ваш отъезд.
- Ведь они уезжают через три дня? - спросила я.
- Да, когда они уедут, я вернусь к себе в Мортон, Ханна отправится со мной, и старый дом будет заколочен.
Я ждала, что он продолжит этот разговор; однако его мысли, казалось, приняли другое направление; я видела по его глазам, что он уже отвлекся и от меня и от моего дела.
Мне пришлось вернуть его к предмету, представлявшему для меня такой живой и острый интерес.
- Какое же место вы имели в виду для меня, мистер Риверс?
Надеюсь, эта отсрочка не помешает мне его получить?
- О нет, только от меня зависит устроить вас на это место, при условии, конечно, что вы захотите принять мое предложение.
Он снова замолчал, ему как будто не хотелось продолжать.
Меня охватило нетерпение: один-два беспокойных жеста и настойчивый взгляд, устремленный на него, дали ему понять не хуже слов, чего я жду от него.
- Напрасно вы так спешите, - сказал он. - Должен вам сказать откровенно: я не могу вам предложить ничего заманчивого и выгодного.
Поэтому, прежде чем объяснить, в чем дело, я прошу вас вспомнить мое предупреждение: если мне и удастся вам помочь, то это будет вроде того, как слепой помог бы хромому.
Я беден; когда я уплачу долги отца, мне останется в наследство лишь этот старый хутор, ряд искалеченных елей позади него, а перед ним - клочок болотистой земли с кустами остролиста.
Я безвестен. Правда, Риверсы - старинный род, но в настоящее время из трех оставшихся в живых его представителей двое зарабатывают себе на хлеб, служа у чужих людей, а третий считает, что будет чужаком на своей родине не только при жизни, но и в час смерти.
При этом он мнит свой жребий счастливым и с нетерпением ждет того дня, когда крест разлуки со всем, что близко ему в этом мире, будет возложен на его плечи и когда глава воинствующей церкви, ничтожнейшим членом которой он является, скажет ему:
"Встань и следуй за мною!"
Сент-Джон произнес эти слова так, как говорил свои проповеди, - сдержанным, глубоким голосом; лицо его оставалось бледным, а в глазах горел тот же лихорадочный блеск.
Он продолжал:
- И поскольку я сам безвестен и беден, то могу и вам предложить лишь работу скромную и незаметную.
Может быть, вы даже найдете ее для себя унизительной, так как теперь я вижу, что вы привыкли к тому, что свет называет утонченностью; ваши вкусы стремятся к возвышенному, и до сих пор вы вращались в обществе людей хотя бы образованных. Но я считаю, что работа на благо людям не может быть унизительной.
Я полагаю, что, чем бесплоднее и неблагодарнее почва, доставшаяся в удел христианскому пахарю, чем хуже награждается его труд, тем больше для него чести.
В этом случае его удел - удел пионера, а первыми пионерами христианства были апостолы, и главою их был сам спаситель.
- Что же, - сказала я, когда он снова замолчал, - продолжайте.
Он поглядел на меня, прежде чем продолжать; казалось, он не спеша вглядывался в мое лицо, словно его черты и линии - это буквы на страницах книги.
Результат своих наблюдений он выразил в следующих словах:
- Я думаю, что вы примете место, которое я вам предлагаю, - сказал он, - и некоторое время поработаете, но не с тем, чтобы остаться там навсегда, это для вас так же невозможно, как для меня навсегда замкнуться в тесных рамках моей должности сельского священника, среди сельской глуши; ибо ваша натура, как и моя, имеет в себе что-то, что противится всякому покою, хотя у вас это и выражается совсем по-другому.
- Объясните подробнее, - попросила я, когда он снова смолк.
- Хорошо, сейчас вы увидите, какую скромную, будничную и неблагодарную работу я вам предлагаю.
Теперь, когда мой отец скончался и я сам себе хозяин, я недолго пробуду в Мортоне.
Вероятно, уеду из этих мест не позже как через год; но пока я здесь, я буду отдавать все силы на служение моей пастве.
Когда я прибыл сюда два года назад, в Мортоне не было ни одной школы; дети бедняков были лишены всякой возможности получать образование.
Я открыл школу для мальчиков, а теперь собираюсь открыть другую - для девочек.
Уже удалось нанять дом с примыкающим к нему коттеджем из двух комнат - для учительницы.
Она будет получать тридцать фунтов в год; квартира для нее уже меблирована - правда, очень просто, но там есть все необходимое; этим мы обязаны любезности мисс Оливер, единственной дочери единственного богача в моем приходе - мистера Оливера, владельца игольной фабрики и чугунолитейного завода в этой долине.
Эта дама намерена также оплачивать обучение и одежду одной сиротки, взятой из приюта, при условии, что девочка будет помогать учительнице в повседневной работе по дому и школе, так как та не сможет справляться одна.
Хотите вы быть этой учительницей?
Он задал вопрос как-то торопливо; казалось, он ожидал, что я с негодованием или по меньшей мере с презрением отвергну такую возможность. Не зная до конца моих чувств и мыслей, хотя кое о чем он и догадывался, Сент-Джон не был уверен, как я ко всему этому отнесусь.
Действительно, место было скромным, но зато давало мне надежное убежище, в котором я так нуждалась; оно казалось трудным по сравнению с работой гувернантки в богатом доме, но давало независимость; а боязнь очутиться в рабской зависимости от чужих людей жгла мою душу каленым железом; в этой действительности не было ничего позорного, недостойного, морально унизительного. Я решилась.
- Благодарю вас за ваше предложение, мистер Риверс, я с радостью принимаю его.
- Но вы до конца меня поняли? - спросил он.
- Речь идет о сельской школе: вашими ученицами будут лишь дочери деревенских батраков, в лучшем случае - дочери фермеров.
Вязанье, шитье, чтение, письмо и счет - вот все, чему вам придется их обучать.
Разве вы можете здесь применить свои познания?