Разве ваш ум, душа, ваши вкусы найдут в этом удовлетворение?
- Я сберегу их, пока они не понадобятся.
Они останутся при мне.
- Так вы отдаете себе отчет в том, что берете на себя?
- Конечно.
Тут он улыбнулся, но в его улыбке не было ни горечи, ни грусти, она выражала радость и глубокое удовлетворение.
- Когда же вы приступите?
- Я перееду на свою новую квартиру завтра и, если хотите, начну занятия на будущей неделе.
- Отлично, пусть будет так.
Сент-Джон встал и прошелся по комнате.
Затем остановился и снова поглядел на меня.
Он покачал головой.
- Чем вы недовольны, мистер Риверс? - спросила я.
- Вы долго не останетесь в Мортоне, нет, нет.
- Отчего?
Какие у вас основания так думать?
- Я прочел в ваших глазах; они не из тех, что обещают безбурное течение жизни.
- Я не честолюбива.
Он вздрогнул.
- Почему вы заговорили о честолюбии?
Кто, по-вашему, честолюбив?
Знаю за собой этот грех, но как вы догадались?
- Я говорила только о себе.
- Хорошо, но если вы не честолюбивы, то вы... - Он замолчал.
- Что я?
- Я хотел сказать: вас обуревают страсти; но вы могли бы понять это выражение не в том смысле и обидеться.
Человеческие привязанности и симпатии имеют над вами большую власть.
Я уверен, что вы недолго будете в силах проводить свой досуг в одиночестве и заниматься однообразным трудом, без всякого поощрения, точно так же, как и я, - прибавил он пылко, - недолго смогу жить погребенным в этой глуши, среди гор и болот; этому противится моя природа, дарованная мне богом; здесь способности, дарованные мне свыше, глохнут без пользы.
Вы видите, сколько тут противоречий.
Я, который только что проповедовал необходимость довольствоваться скромным уделом и доказывал, что даже дровосек и водовоз могут своими трудами достойно служить богу, - я, служитель божий, снедаем тревогой.
Но надо же, однако, так или иначе примирять наши природные наклонности с нашими принципами!
Он вышел из комнаты.
За этот час я больше узнала его, чем за целый месяц, и все же он приводил меня в недоумение.
По мере того как приближался день разлуки с братом и родным домом, Диана и Мери становились все печальнее и молчаливее.
Они старались не подавать и виду, но снедавшую их печаль едва ли можно было скрыть или преодолеть.
Один раз Диана заметила, что эта разлука будет совсем не похожа на все предыдущие.
Вероятно, с Сент-Джоном им придется расстаться на долгие годы, может быть, на всю жизнь.
- Он все принесет в жертву ради той цели, которой уже давно себя посвятил, - сказала Диана, - и свои родственные чувства и другие, еще более сильные.
Сент-Джон кажется спокойным, Джен, но в иных случаях он неумолим, как смерть, а хуже всего то, что совесть не позволяет мне отговорить его от принятого сурового решения; и в самом деле, как могу я спорить с ним? Решение это справедливое, благородное, подлинно христианское, но оно разрывает мне сердце.
- И ее прекрасные глаза наполнились слезами.
Мери низко опустила голову над своей работой.
- Мы потеряли отца; скоро у нас не будет ни своего угла, ни брата, - прошептала она.
Тут произошло небольшое событие, как бы нарочно посланное судьбой, чтобы доказать справедливость поговорки: "Беда не приходит одна" и прибавить к их испытаниям новую горечь.
Мимо окна мелькнул Сент-Джон, читавший какое-то письмо.
Он вошел в комнату.
- Наш дядя Джон скончался, - сказал он.
Казалось, сестры были поражены, но приняли эту весть без особого волнения или горя; очевидно, это событие было для них скорее важным, чем печальным.
- Скончался? - повторила Диана.
- Да.
Она внимательно поглядела брату в лицо.