- Папа говорит, что вы к нам глаз не кажете, - продолжала мисс Оливер, взглянув на него.
- Вы совсем забыли Вейлхолл.
Сегодня вечером он один и не так здоров, - вернемся вместе, проведайте его!
- Время слишком позднее, чтобы беспокоить мистера Оливера, - отвечал Сент-Джон.
- Кто вам сказал, что слишком позднее?
А я вам говорю, оно самое подходящее.
Это как раз то время, когда папа больше всего нуждается в обществе. Фабрика закрывается, и ему нечем заняться.
Пойдемте же, мистер Риверс.
Почему вы такой дикарь и нелюдим?
- Она старалась заполнить словами пропасть, созданную его молчанием.
- Ах, я совсем забыла! - воскликнула она, вдруг качнув прелестной кудрявой головкой и словно негодуя на себя.
- Я так легкомысленна и рассеянна!
Простите меня.
Я и позабыла, что у вас есть серьезные основания не быть расположенным к болтовне со мной.
Ведь Диана и Мери покинули вас, Мурхауз заперт, и вы так одиноки.
Право же, мне жалко вас.
Пойдемте, навестите папу.
- Не сегодня, мисс Розамунда, не сегодня.
Мистер Сент-Джон сказал это почти машинально, он один знал, каких усилий ему стоили эти отказы.
- Ну, если вы так упрямы, то я ухожу, я не решаюсь дольше оставаться здесь: уже выпала роса.
Добрый вечер!
Она протянула ему руку.
Он едва коснулся ее пальцев.
- Добрый вечер! - повторил он голосом тихим и глухим, как эхо.
Она отошла, но через мгновение вернулась.
- А вы не больны? - спросила она.
Вопрос был вполне уместен: лицо Сент-Джона стало белее ее платья.
- Вполне здоров, - отозвался он и с поклоном отошел к калитке.
Мисс Оливер направилась в одну сторону, он - в другую.
Она дважды обернулась и поглядела ему вслед, перед тем как исчезнуть, подобно волшебному видению, в сумраке долины; а Сент-Джон удалялся решительными шагами и ни разу не оглянулся.
Это зрелище чужих страданий и внутренней борьбы отвлекло мои мысли от моей собственной печальной участи.
Недаром Диана Риверс сказала о своем брате: "Неумолим, как смерть".
В ее словах не было преувеличения. Глава XXXII
Я продолжала преподавать в сельской школе со всем усердием и добросовестностью, на какие была способна.
Вначале это был тяжелый труд.
Прошло некоторое время, прежде чем я, наконец, научилась понимать своих учениц.
Глубоко невежественные, с непробужденными способностями, они казались мне безнадежными и, на первый взгляд, все одинаково тупыми; но вскоре я обнаружила, что заблуждалась.
Они отличались друг от друга так же, как и образованные люди; и когда я ближе познакомилась с ними, а они со мной, это отличие стало выступать все ярче.
Исчезло изумление, вызванное мною, моим языком, моими требованиями и порядками; и некоторые из этих неповоротливых разинь превратились в умненьких девочек.
Многие оказались услужливыми и любезными; я нашла в их среде немало и таких, которые отличались врожденной вежливостью и чувством собственного достоинства, а также незаурядными способностями, пробуждавшими во мне интерес и восхищение.
Скоро этим девочкам уже доставляло удовольствие хорошо выполнять свою работу, содержать себя в чистоте, регулярно учить уроки, усваивать скромные и приличные манеры.
В иных случаях быстрота успехов была прямо изумительной, и я по праву гордилась своими ученицами; к некоторым из лучших я привязалась, а они - ко мне.
Среди моих питомиц было несколько дочерей фермеров - почти взрослые девушки, они уже умели читать, писать и шить, их я обучала основам грамматики, географии, истории, а также более изысканным видам рукоделия.
Я встретила среди них натуры, достойные уважения, девушек, жаждавших знаний и склонных к совершенствованию, и с ними я провела немало приятных вечеров у них дома.
Их родители обычно осыпали меня знаками внимания.
Мне доставляло удовольствие принимать их простодушное гостеприимство и отвечать им уважением, к чему они, вероятно, не привыкли; и это нравилось им и служило им на пользу, так как поднимало их в собственных глазах и внушало желание стать достойными такого отношения.
Я чувствовала, что меня начинают любить в этих местах.
Когда я выходила из дому, меня встречали повсюду сердечными приветствиями и дружескими улыбками.
Жить среди всеобщего уважения, пусть даже уважения рабочего люда, - это все равно, что "сидеть на солнце в тихий день"; безмятежные чувства пускают ростки и расцветают под лучами этого солнца.
В те дни мое сердце чаще бывало переполнено благодарностью, чем унынием. И все же, читатель, признаюсь, что в разгар этого спокойного, этого полезного существования - после дня, проведенного в прилежных занятиях с моими ученицами, и вечера, посвященного рисованию или чтению в приятном одиночестве, - я обычно погружалась ночью в страшные сны; сны яркие, тревожные, полные мечтаний, взволнованные, бурные; сны, где среди необычайных эпизодов и приключений, среди романтических перипетий и опасностей я вновь и вновь встречала мистера Рочестера, и всякий раз в самый волнующий критический момент; и тогда сила его объятий, звук его голоса, взгляд его глаз, прикосновение его руки и щеки, любовь к нему, сознание, что я им любима, и надежда провести всю жизнь рядом с ним воскресали во мне со всей первоначальной силой и жаром.