Когда же я просыпалась и вспоминала, где и в каком положении нахожусь, я вставала с своей кровати без полога, взволнованная и дрожащая, и только тихая темная ночь была свидетельницей то припадков отчаяния, то взрывов страстной тоски.
А на следующее утро, ровно в девять часов, я начинала занятия в школе - спокойная, сдержанная, готовая к обычным дневным трудам.
Розамунда Оливер сдержала свое обещание наведываться ко мне.
Это происходило обычно во время ее утренней прогулки верхом.
Молодая девушка подъезжала галопом к дверям школы на своей лошадке, в сопровождении грума.
Трудно себе представить более пленительную картину, чем эта всадница в пурпурной амазонке и черной бархатной шляпке, грациозно сидевшей на длинных локонах, которые ласкали ее щеки и развевались по плечам; в таком наряде она входила в скромное здание сельской школы и легко скользила между рядами восхищенных крестьянских девочек.
Обычно она являлась в те часы, когда мистер Риверс давал урок катехизиса.
Боюсь, что взор прекрасной посетительницы пронзал насквозь сердце молодого пастора.
Какой-то инстинкт, казалось, предупреждал Сент-Джона о ее приближении, и если она появлялась в дверях даже в то время, когда он смотрел в противоположную сторону, его щеки вспыхивали, и его словно изваянные из мрамора черты, хотя и сохраняли неподвижность, все же непередаваемо изменялись; несмотря на внешнее спокойствие, в них сквозил какой-то затаенный жар, и это было красноречивее, чем порывистые движения и пылкие взгляды.
Розамунда, конечно, сознавала свою власть над ним; а он был не в силах скрыть от нее свои чувства.
При всем его христианском стоицизме достаточно было ей приветливо, весело, даже нежно ему улыбнуться, как его рука начинала дрожать и глаза загорались.
Он как будто говорил своим печальным и решительным взглядом то, чего не говорили его уста:
"Я люблю вас, и знаю, что вы отдаете мне предпочтение перед другими.
Не страх получить отказ заставляет меня молчать.
Предложи я вам свое сердце, вы, вероятно, приняли бы его.
Но это сердце уже возложено на священный алтарь; костер уже разведен вокруг него.
Скоро от этой жертвы останется только пепел".
Тогда она надувала губки, как обиженное дитя; облако задумчивости омрачало ее лучезарную веселость; она поспешно выдергивала свою руку из его руки, и, затаив обиду, отворачивалась, предпочитая не видеть этот лик героя и мученика.
Сент-Джон, без сомнения, отдал бы все на свете, чтобы броситься за ней, вернуть, удержать ее, когда она его так покидала; но ради нее он не хотел пожертвовать ни одним шансом на вечное спасение и не отступился бы ради ее любви ни от одной из своих надежд на истинное блаженство.
Кроме того, предавшись единой страсти, он не мог бы удовлетворить тех разных людей, которые жили в его душе, - скитальца, правдоискателя, поэта, священника.
Он не мог, он не хотел отречься от своего бурного пути миссионера ради уюта и тишины Вейлхолла.
Я узнала обо всем этом от самого Сент-Джона, когда однажды мне удалось вызвать его, несмотря на всю его сдержанность, на откровенный разговор.
Мисс Оливер удостаивала мой коттедж частых посещений, и я вполне изучила ее характер, в котором не было ничего затаенного и фальшивого; она была кокетлива, но не бессердечна, требовательна, но не слишком эгоистична.
Она была избалована с самого рождения, но не окончательно испорчена; вспыльчива, но добродушна; тщеславна (что же было ей делать, когда каждый взгляд, брошенный в зеркало, показывал ей расцвет ее очарования), но не жеманна; щедра и не кичилась своим богатством; естественна и в меру умна; весела, жива и беззаботна. Она казалась прелестной даже такой безучастной наблюдательнице, какой была хотя бы я; но в ней не было ни подлинной значительности, ни способности вызывать глубокое впечатление.
Это было существо совсем другой породы, чем, например, сестры Сент-Джона.
Тем не менее она мне нравилась почти так же, как моя воспитанница Адель, хотя к ребенку, которого мы наблюдаем и воспитываем, у нас возникает более интимная привязанность, чем к постороннему для нас человеку, взрослой особе, хотя бы и очень привлекательной.
В силу какой-то прихоти Розамунда заинтересовалась мною.
Она уверяла, что я похожа на мистера Риверса (но только он, конечно, в десять раз красивее; хотя я и премилое создание, но он - сущий ангел).
Тем не менее я была, по ее словам, добра, умна, замкнута и решительна, так же как он.
Она находила, что для сельской учительницы я lusus naturae [игра природы (лат.)], и уверяла, что мое прошлое должно быть увлекательней всякого романа.
Однажды вечером, когда мисс Оливер со свойственной ей ребячливой предприимчивостью и легкомысленным любопытством рылась в буфете и ящике стола в моей маленькой кухоньке, она обнаружила две французские книги, томик Шиллера, немецкую грамматику и словарь, а затем мои рисовальные принадлежности и несколько набросков, в числе которых была сделанная карандашом головка девочки, одной из моих учениц, хорошенькой, как херувим, а также различные пейзажи, зарисованные с натуры в мортонской долине и окрестных лугах.
Сперва она была поражена, потом загорелась восторгом.
Это я рисовала эти картинки?
Знаю ли я французский и немецкий язык?
Что я за прелесть, что за чудо!
Я рисую лучше, чем учитель в лучшей школе С...
Не набросаю ли я ее портрет, чтобы показать папе?
- С удовольствием, - отвечала я, ощущая трепет особой, чисто артистической радости при мысли, что буду рисовать с такой совершенной и ослепительной натуры.
В этот день на ней было темно-синее шелковое платье, руки и шея были обнажены, единственным украшением являлись ее каштановые кудри, которые рассыпались по плечам с прихотливой грацией, присущей только натуральным локонам.
Я взяла лист тонкого картона и тщательно нанесла на него контур ее лица.
Я заранее радовалась, представляя себе, как буду писать красками, но так как становилось уже поздно, я сказала ей, чтобы она пришла еще раз позировать мне.
Она так расхваливала меня своему отцу, что на следующий вечер мистер Оливер сам явился ко мне с дочерью; это был крупный седой человек средних лет, рядом с которым его прелестная дочь выглядела, как стройное деревце подле древней башни.
Мистер Оливер казался молчаливым - возможно, потому, что был горд; однако со мной он держался весьма любезно.
Эскиз портрета Розамунды чрезвычайно ему понравился; мистер Оливер сказал, что я должна непременно докончить его.
Он настаивал также, чтобы я пришла на следующий день в Вейлхолл и провела с ними вечер.
Я отправилась туда и очутилась в большом красивом доме, где все говорило о богатстве его владельца.
Розамунда казалась чрезвычайно веселой и довольной.
Ее отец был также весьма приветлив; завязав со мной беседу после чая, он высказал свое одобрение моей деятельности в мортонской школе. Однако, добавил он, на основании всего виденного и слышанного он опасается, что я скоро перейду на другое место, более мне соответствующее.
- В самом деле, папа, - воскликнула Розамунда, - Джен так умна, что вполне может быть гувернанткой в аристократическом семействе!
Я подумала, что предпочту остаться там, где нахожусь сейчас, чем жить в каком-нибудь аристократическом семействе.