Мистер Оливер заговорил о мистере Риверсе и о всей семье Риверсов с огромным уважением.
Он рассказал мне, что это очень старинный местный дворянский род; что предки Риверсов были богаты; некогда им принадлежал весь Мортон; и даже теперь, по его мнению, представитель этого рода мог бы, если бы захотел, сделать самую блестящую партию.
Он очень сожалел, что такой прекрасный и одаренный молодой человек решил уехать за границу в качестве миссионера; это значит - загубить столь ценную жизнь.
Я поняла, что отец не стал бы чинить препятствий союзу Розамунды с Сент-Джоном.
Мистер Оливер, видимо, считал, что знатное происхождение молодого священника, старинный род и духовный сан достаточно возмещают отсутствие денег.
Это было в праздничный день.
Моя маленькая служанка, помогавшая мне прибирать домик, ушла, весьма довольная полученным пенни.
Все вокруг меня было без единого пятнышка и блестело - выскобленный пол, начищенная решетка камина, вытертые стулья.
Я сама принарядилась и теперь могла провести вторую половину дня, как мне хотелось.
Перевод нескольких страниц с немецкого занял час; затем я взяла палитру и карандаш и принялась за более легкое и приятное занятие - я стала заканчивать миниатюру Розамунды Оливер.
Головка была уже готова; оставалось только сделать цветной фон, дописать драпировку, оттенить штрихом кармина свежие губы, прибавить кое-где мягкий завиток к прическе, придать большую глубину тени от ресниц под голубоватыми веками.
Я была поглощена выполнением этих деталей, когда, после торопливого стука, дверь отворилась и вошел Сент-Джон Риверс.
- Я пришел посмотреть, как вы проводите праздник, - сказал он.
- Надеюсь, не в размышлениях?
Нет? Это хорошо! За столь приятным занятием вы не будете чувствовать одиночества.
Видите, я все еще не доверяю вам, хотя до сих пор вы держались мужественно.
Я принес книжку для приятного чтения по вечерам, - и он положил на стол только что вышедшую поэму: это было одно из тех замечательных творений, которых так часто удостаивалась счастливая публика того времени - золотого века современной литературы.
Увы! Читатели нашей эпохи далеко не так избалованы.
Но не бойтесь!
Я не намерена увлекаться отступлениями, обвинять или негодовать.
Я знаю, что поэзия не умерла, гений не утрачен и Маммоне не дана власть сковать их и убить; поэзия и гений когда-нибудь снова заявят о себе, они докажут свое право на существование, свою свободу и силу.
Ангелы небесные! Вы только улыбаетесь, когда низменные души торжествуют, а слабые оплакивают грозящую им гибель.
Поэзия погибла?
Гений изгнан?
Нет, посредственность, нет! Не позволяй зависти внушать тебе эту мысль.
Они не только живы, но и наделены властью и искупительной силой; и без их божественного воздействия, распространяющегося всюду, ты находилась бы в аду - в аду собственного убожества!
Пока я жадно проглядывала блистательные страницы
"Мармиона" ["Мармион" - поэма английского писателя Вальтера Скотта] (ибо это был "Мармион"), Сент-Джон наклонился, чтобы лучше рассмотреть мой рисунок.
Он вздрогнул, и его высокая фигура снова выпрямилась; однако он не проронил ни слова.
Я взглянула на него, - он избегал моих глаз.
Я угадывала его мысли и с легкостью могла читать в его сердце; в эту минуту я была спокойнее и хладнокровнее, чем Сент-Джон; я чувствовала, что у меня есть временное преимущество перед ним, и мне захотелось ему помочь, если это только возможно.
"При всей его твердости и самообладании, - размышляла я, - он слишком много берет на себя: прячет в себе каждое чувство, каждую боль, ничего не показывает другим, ничем не делится, все таит в себе.
Я уверена, что ему будет легче, если он поговорит о прелестной Розамунде, на которой, по его мнению, ему не следует жениться. Я заставлю его разговориться".
Я начала с того, что сказала:
- Сядьте, мистер Риверс.
Но он ответил, как всегда, что не может остаться.
"Ну, что ж, - заметила я про себя, - стойте, если вам хочется, но никуда вы не уйдете, я так решила; одиночество столь же вредно для вас, как и для меня.
Я постараюсь затронуть потаенные струны вашего доверия, найти доступ к этому непроницаемому сердцу и пролить в него, как бальзам, хоть каплю моего сочувствия".
- Что, этот портрет похож? - спросила я напрямик.
- Похож?
На кого похож?
Я хорошенько не рассмотрел его.
- Позвольте вам не поверить, мистер Риверс.
Он даже вздрогнул, пораженный моей внезапной и странной настойчивостью, и изумленно взглянул на меня.
"О, это еще только начало, - говорила я себе.
- Меня не смутит эта ваша чопорность; вы от меня так легко не отделаетесь".
И я продолжала:
- Вы рассмотрели его достаточно внимательно и подробно; но я не возражаю, можете взглянуть еще раз. - Я встала и вложила портрет ему в руки.
- Портрет хорошо сделан, - сказал он, - очень мягкие, чистые тона, очень изящный и точный рисунок.
- Да, да, все это я знаю.