Но что вы скажете о сходстве?
На кого он похож?
После минутного колебания он ответил:
- На мисс Оливер, я полагаю.
- Конечно.
Так вот, сэр, в награду за вашу удивительную догадливость обещаю сделать для вас тщательную и точную копию этого самого портрета, - если только вы не будете возражать против такого подарка.
Мне не хотелось бы тратить время и силы на подношение, которое не будет иметь для вас никакой цены.
Он продолжал смотреть на портрет; чем дольше он смотрел, тем крепче сжимал его в руках, тем, казалось, сильнее желал получить его.
- Да, похож! - пробормотал он. - Глаза прекрасно схвачены. Они улыбаются. Краски, цвет и выражение переданы превосходно.
- Хочется вам иметь такой портрет или это будет вам неприятно?
Скажите мне правду.
Когда вы окажетесь на Мадагаскаре, или на мысе Доброй Надежды, или в Индии, - будет ли вам приятно иметь его при себе, или же он вызовет воспоминания, которые только взволнуют и расстроят вас?
Тут он быстро взглянул на меня, в его глазах промелькнули нерешительность и смятение, затем он снова принялся разглядывать портрет.
- Что я хотел бы его иметь, не отрицаю; другое дело, будет ли это осмотрительно и благоразумно.
С тех пор как я убедилась, что он действительно нравится Розамунде и что ее отец, видимо, не стал бы возражать против этого брака, - я, будучи менее экзальтированной, чем Сент-Джон, почувствовала сильное желание содействовать этому союзу.
Мне казалось, что если бы в его руки перешло состояние мистера Оливера, он мог бы с помощью этих денег сделать не меньше добра, чем став миссионером и обрекая свой гений на увядание, а свои силы на истощение под лучами тропического солнца.
Поэтому я сказала без колебаний:
- Насколько я могу судить, самое благоразумное и дальновидное, что вы можете сделать, это, не теряя времени, завладеть оригиналом.
Сент-Джон уселся, положил портрет перед собой на стол и, подперев голову руками, любовно склонился над ним.
Я заметила, что он не сердится на мою дерзость и не шокирован ею.
Более того, я обнаружила, что беседовать так откровенно на тему, которой он даже не считал возможным касаться, слышать, что о ней говорят так свободно, - скорее нравится ему и даже доставляет неожиданное облегчение.
Замкнутые люди нередко больше нуждаются в откровенном обсуждении своих чувств, чем люди несдержанные.
Самый суровый стоик все-таки человек, и вторгнуться смело и доброжелательно в "безмолвное море" его души - значит нередко оказать ему величайшую услугу.
- Вы нравитесь ей, я в этом уверена, - сказала я, стоя позади его стула, - а ее отец уважает вас.
Розамунда прелестная девушка, хотя и немного легкомысленная; но у вас хватит серьезности на двоих.
Вам следовало бы жениться на ней.
- Разве я ей нравлюсь? - спросил он.
- Безусловно; больше, чем кто-либо.
Она не устает говорить о вас; это самая увлекательная тема для нее, тема, которая никогда ей не надоедает.
- Очень приятно слышать, - сказал он, - очень; продолжайте в том же духе еще четверть часа, - и он самым серьезным образом вынул часы и положил их на стол, чтобы видеть время.
- Но к чему продолжать, - спросила я, - когда вы, вероятно, уже готовите ответный удар, намереваясь сокрушить меня своими возражениями, или куете новую цепь, чтобы заковать свое сердце?
- Не выдумывайте таких ужасов.
Вообразите, что я таю и млею, - как оно и есть на самом деле; земная любовь поднимается в моей душе, как забивший вдруг родник, и заливает сладостными волнами поля, которые я так усердно и с таким трудом возделывал, так старательно засевал семенами добрых намерений и самоотречения.
А теперь они затоплены потоком нектара, молодые побеги гибнут - сладостный яд подтачивает их, и вот я вижу себя сидящим на оттоманке в гостиной Вейлхолла у ног моей невесты, Розамунды Оливер; она говорит со мной своим нежным голосом, смотрит на меня этими самыми глазами, которые ваша искусная рука так верно изобразила, улыбается мне своими коралловыми устами.
Она моя, я принадлежу ей; эта жизнь и этот преходящий мир удовлетворяют меня.
Тише! Молчите! Мое сердце полно восторга, мои чувства зачарованы, дайте спокойно протечь этим сладостным минутам.
Я исполнила его просьбу; минуты шли, Я стояла молча и слушала его сдавленное и частое дыхание.
Так, в безмолвии, прошло четверть часа; он спрятал часы, отодвинул портрет, встал и подошел к очагу.
- Итак, - сказал он, - эти короткие минуты были отданы иллюзиям и бреду.
Моя голова покоилась на лоне соблазна, я склонил шею под его цветочное ярмо и отведал из его кубка.
Но я увидел, что моя подушка горит; в цветочной гирлянде - оса; вино отдает горечью; обещания моего искусителя лживы, его предложения обманчивы. Все это я вижу и знаю.
Я посмотрела на него удивленно.
- Как странно, - продолжал он, - хотя я люблю Розамунду Оливер безумно, со всей силой первой подлинной страсти и предмет моей любви утонченно прекрасен, - я в то же самое время испытываю твердую, непреложную уверенность, что она не будет для меня хорошей женой, что она не та спутница жизни, какая мне нужна; я обнаружу это через год после нашей свадьбы, и за двенадцатью блаженными месяцами последует целая жизнь, полная сожалений.
Я это знаю.
- Как странно! - вырвалось у меня невольно.
- Что-то во мне, - продолжал он, - чрезвычайно чувствительно к ее чарам, но наряду с этим я остро ощущаю ее недостатки: она не сможет разделять мои стремления и помогать мне.
Розамунде ли быть страдалицей, труженицей, женщиной-апостолом?
Розамунде ли быть женой миссионера?
Нет!
- Но вам незачем быть миссионером.