Вы могли бы отказаться от своих намерений.
- Отказаться?
Как? От моего призвания?
От моего великого дела?
От фундамента, заложенного на земле для небесной обители?
От надежды быть в сонме тех, для кого все честолюбивые помыслы слились в один великий порыв - нести знания в царство невежества, религию вместо суеверия, надежду на небесное блаженство вместо ужаса преисподней?
Отказаться от этого?
Да ведь это дороже для меня, чем кровь в моих жилах.
Это та цель, которую я поставил себе, ради которой я живу!
После продолжительной паузы я сказала: - А мисс Оливер?
Ее разочарование, ее горе - ничто для вас?
- Мисс Оливер всегда окружена поклонниками и льстецами; не пройдет и месяца, как мой образ бесследно изгладится из ее сердца.
Она забудет меня и, вероятно, выйдет замуж за человека, с которым будет гораздо счастливее, чем со мной.
- Вы говорите с достаточным хладнокровием, но вы страдаете от этой борьбы.
Вы таете на глазах.
- Нет.
Если я немного похудел, то из-за тревоги о будущем; оно все еще не устроено - мой отъезд постоянно откладывается.
Сегодня утром я получил известие, что мой преемник, которого я так долго жду, приедет не раньше чем через три месяца; а может быть, эти три месяца растянутся на полгода.
- Как только мисс Оливер входит в класс, вы дрожите и краснеете.
Снова на лице его промелькнуло изумление.
Он не представлял себе, что женщина посмеет так говорить с мужчиной.
Что же до меня - я чувствовала себя совершенно свободно во время таких разговоров.
При общении с сильными, скрытными и утонченными душами, мужскими или женскими, я не успокаивалась до тех пор, пока мне не удавалось сломить преграды условной замкнутости, перешагнуть границу умеренной откровенности и завоевать место у самого алтаря их сердца.
- Вы в самом деле оригинальны, - сказал он, - и не лишены мужества.
У вас смелая душа и проницательный взор; но, уверяю вас, вы не совсем верно истолковываете мои чувства.
Вы считаете их более глубокими и сильными, чем они есть.
Вы приписываете мне чувства, на которые я вряд ли способен.
Когда я краснею и дрожу перед мисс Оливер, мне не жалко себя.
Я презираю свою слабость.
Я знаю, что она позорна: это всего лишь волнение плоти, а не... - я утверждаю это - не лихорадка души.
Моя душа тверда, как скала, незыблемо встающая из бездны бушующего моря.
Узнайте же меня в моем истинном качестве - холодного и черствого человека.
Я недоверчиво улыбнулась.
- Вы вызвали меня на откровенность, - продолжал он, - и теперь она к вашим услугам.
Если отбросить те белоснежные покровы, которыми христианство покрывает человеческое уродство, я по своей природе окажусь холодным, черствым, честолюбивым.
Из всех чувств только естественные привязанности имеют надо мной власть.
Разум, а не чувство ведет меня, честолюбие мое безгранично, моя жажда подняться выше, совершить больше других - неутолима.
Я ценю в людях выносливость, постоянство, усердие, талант; ибо это средства, с помощью которых осуществляются великие цели и достигается высокое превосходство.
Я наблюдаю вашу деятельность с интересом потому, что считаю вас образцом усердной, деятельной, энергичной женщины, а вовсе не потому, чтобы я глубоко сострадал перенесенным вами испытаниям или теперешним вашим печалям.
- Вы изображаете себя языческим философом, - сказала я.
- Нет.
Между мной и философами-деистами большая разница: я верую, и верую в евангелие.
Вы ошиблись прилагательным.
Я не языческий, а христианский философ - последователь Иисуса.
Он взял свою шляпу, лежавшую на столе возле моей палитры, и еще раз взглянул на портрет.
- Она действительно прелестна, - прошептал он.
- Она справедливо названа "Роза Мира".
- Не написать ли мне еще такой портрет для вас?
- Cui bone? [Зачем? (ит.)] Нет.
Он накрыл портрет листом тонкой бумаги, на который я обычно клала руку, чтобы не запачкать картон.