Свернув с тропы, мы зашагали по мягкой луговине с изумрудно-зеленой травой, пестревшей мелкими белыми цветочками и усеянной крупными золотыми звездами желтых цветов; холмы обступили нас со всех сторон.
- Давайте отдохнем, - сказал Сент-Джон, когда мы подошли к утесам, охранявшим ущелье, в конце которого ручей низвергался шумным водопадом; немного поодаль высились горы, уже без покрова травы и цветов, одетые лишь вереском и украшенные каменными глыбами. Здесь безлюдье превращалось в пустыню, веселые тона сменялись мрачными; горы словно стерегли это печальное одиночество, это последнее прибежище тишины...
Я села. Сент-Джон стоял возле меня.
Он смотрел то на ущелье, то на стремнину; его взор то скользил по волнам, то поднимался к небу, от которого вода казалась голубой; он снял шляпу, и ветерок шевелил его волосы и ласкал его лоб.
Чудилось, будто он находится в таинственном общении с гением этих мест, он словно прощался с ними взглядом.
- Все это я увижу во сне, - сказал он, - когда буду спать на берегах Ганга, и еще раз - в предназначенный час, когда иной сон сойдет на меня, на берегах еще более таинственной реки.
Странные слова странной привязанности!
Суровой была любовь этого патриота к своему отечеству!
Сент-Джон также сел; по крайней мере полчаса мы молчали, затем он снова заговорил:
- Джен, я уезжаю через полтора месяца. Я заказал себе место на судне, которое отплывает в Ост-Индию двадцатого июня.
- Господь да сохранит вас, вы будете трудиться на его ниве, - ответила я.
- Да, - сказал он, - в этом моя гордость и радость.
Я слуга непогрешимого владыки.
Я не вверяю себя человеческому руководству, не подчиняюсь низменным законам и греховной власти подобных мне слабых земных червей; мой властелин, мой законодатель, мой капитан - всевышний.
Мне странно, что все вокруг меня не горят желанием вступить под его знамена.
- Не всем дано то, что дано вам, и было бы безрассудно слабому идти рядом с сильным.
- Я говорю не о слабых, мне нет дела до них. Я обращаюсь только к тем, кто достоин этого труда и способен его выполнить.
- Таких мало, и их нелегко найти.
- Вы правы; но если их найдешь, надо будить их, звать и увлекать за собой, показывать им, каковы их дарования и зачем они им даны, открывать им волю небес, предлагать от имени бога место в рядах его избранников.
- Если они действительно достойны такой задачи, разве им сердце не подскажет?
Мне казалось, словно страшные чары сгущаются вокруг и овладевают мной; я боялась, что этот человек произнесет какие-то роковые слова, которые закрепят его власть надо мной.
- А что говорит ваше сердце? - спросил Сент-Джон.
- Мое сердце молчит... мое сердце молчит, - отвечала я, потрясенная и испуганная.
- Тогда я буду говорить за него, - продолжал он своим звучным, решительным голосом.
- Джен, поезжайте со мной в Индию, поезжайте как моя помощница, как ближайший мой товарищ.
Земля и небо закружились передо мной, горы заколебались.
Казалось, я услышала призыв небес.
Но я не была апостолом, вестник был мне незрим, и я не могла последовать призыву.
- О Сент-Джон! - воскликнула я. - Сжальтесь надо мной!
Но я взывала к человеку, который, следуя тому, что он считал своим долгом, не знал ни жалости, ни колебаний.
Он продолжал:
- Бог и природа предназначили вас стать женой миссионера.
Они наделили вас не внешними, но духовными дарами; вы созданы для труда, не для любви.
Вы должны, вы будете женой миссионера.
Вы будете моей: я зову вас не ради своего удовольствия, но для служения всевышнему.
- Но я не гожусь для этого, я не чувствую призвания, - взмолилась я.
Видно, он рассчитывал на такие возражения и нисколько не рассердился.
И действительно, когда, прислонясь к скале и скрестив руки на груди, он устремил на меня свой взгляд, я поняла, что он подготовился к долгой и упорной борьбе и запасся терпением, не сомневаясь, что в этой борьбе он победит.
- Смирение, Джен, - сказал он, - основа всех христианских добродетелей; вы справедливо говорите, что не годитесь для этого дела.
Но кто для него годится?
И кто, будучи поистине призван, считает себя достойным такого призвания?
Вот я, например, что я такое? Только прах и тлен.
Вместе со святым Павлом я признаю себя величайшим из грешников; но я не позволяю сознанию моей греховности смущать меня.
Я знаю своего небесного учителя, знаю, что он справедлив и всемогущ; и если он избрал столь слабое орудие для свершения великой задачи, он из безбрежного океана своей благодати устранит несоответствие между орудием и целью.
Думайте, как я, Джен, верьте, как я.
Я зову вас опереться на предвечного; не сомневайтесь, он выдержит бремя вашей человеческой слабости.
- Мне чужда жизнь миссионера, я не знаю, в чем его обязанности.
- Тут я, несмотря на все свои несовершенства, смогу оказать вам нужную помощь: я буду разъяснять вам ежечасно вашу задачу, всегда буду подле вас, помогая во всякое время.
Это понадобится только вначале: вскоре (я знаю ваши способности) вы станете такой же деятельной и искусной, как я, и уже не будете нуждаться в моих наставлениях.
- Но силы, - разве у меня есть силы для такого дела?