Нечего было и думать о радостном примирении, о веселой улыбке или ласковом слове; однако, как христианин, он помнил о том, что надо быть терпеливым и кротким; и когда я спросила, простил ли он меня, он отвечал, что, как правило, не помнит оскорблений; впрочем, ему нечего прощать, так как он и не обижен.
С этими словами он ушел.
Я предпочла бы, чтобы он меня ударил. Глава XXXV
Сент-Джон не уехал на следующий день в Кембридж, как предполагал.
Он отложил свой отъезд на целую неделю; за это время он дал мне почувствовать, как сурово может наказывать человек добрый, но строгий, справедливый, но неумолимый, - того, кто его обидел.
Без всякой враждебности, без единого слова укоризны, он все же давал мне ясно понять, что я лишилась его расположения.
Не то, чтобы Сент-Джон затаил в душе недостойное христианина чувство мести; он не тронул бы и волоса на моей голове, когда бы имел даже полную возможность это сделать.
И по натуре и по убеждениям он был выше подобных низменных побуждений мести; он простил мне мои слова о том, что я презираю его и его чувства, но он не забыл этих слов; и я знала, что, пока оба мы живы, он их не забудет.
Я видела по его взгляду, когда он смотрел на меня, что эти слова как бы все время стоят между нами, и что бы я ни говорила, они слышались ему в моем голосе, и отзвук их был в каждом его ответе.
Он не избегал моего общества и, как обычно, звал меня каждое утро к своему столу. Боюсь, что его греховной природе доставляло удовольствие (как христианин, он в нем не участвовал и не мог разделять его) показывать, как искусно он умеет, действуя и говоря по видимости так же, как и прежде, казнить меня своей отчужденностью, ибо он не вкладывал в каждое слово и каждый поступок того одобрения и интереса, которые раньше вносили в нашу дружбу некоторое суровое очарование.
Для меня он словно перестал быть живым человеком и превратился в мраморную статую, его глаза казались холодными яркими сапфирами, его язык - говорящим инструментом, и только.
Все это было для меня пыткой - утонченной, длительной пыткой.
Она поддерживала во мне тайное пламя негодования и трепетную тревогу скорби, и я чувствовала, что если бы стала его женой, этот добрый человек, чистый, как ледяной горный ключ, скоро свел бы меня в могилу, не пролив ни единой капли моей крови и не запятнав своей кристальной совести ни малейшей тенью преступления.
Особенно остро я это ощущала при всякой попытке умилостивить его.
На мой зов не было отклика.
Он, видимо, не страдал от нашей отчужденности, не стремился к примирению; и хотя мои слезы не раз начинали капать на страницу, над которой мы оба склонялись, они производили на него не больше впечатления, чем если бы сердце у него было каменное или железное.
Между тем с сестрами он стал даже ласковее, чем прежде, словно боялся, что одной холодности недостаточно и она не убедит меня в полной мере, до какой степени я отвергнута и изгнана. Поэтому он и прибегал к силе контраста; однако я уверена, что он поступал так не по злобе, а из принципа.
В канун его отъезда, на закате, я увидела, что он гуляет один по саду, и, вспомнив, что этот человек, теперь такой чуждый, когда-то спас мне жизнь и что мы с ним близкие родственники, решила сделать последнюю попытку вернуть его дружбу.
Я вышла и направилась к нему в ту минуту, когда он стоял, опершись о калитку; я сразу приступила к делу:
- Сент-Джон, я страдаю оттого, что вы все еще на меня сердитесь.
Будем опять друзьями.
- А разве мы не друзья? - отвечал он невозмутимо, не отрывая взгляда от восходящей луны, на которую смотрел при моем приближении.
- Нет, Сент-Джон, мы уже не такие друзья, как были.
И вы это знаете.
- Разве нет?
Что ж, очень плохо.
Что до меня, то я желаю вам только добра.
- Я вам верю, Сент-Джон, так как знаю, что вы не способны никому желать зла; но ведь я ваша родственница, и мне хотелось бы от вас более теплого чувства, чем то бесстрастное человеколюбие, с которым вы относитесь даже к чужим.
- Конечно, - ответил он.
- Ваше желание вполне законно, но я и не считаю вас чужой.
Эти слова, произнесенные холодным, спокойным тоном, сильно уязвили и раздражили меня.
Если бы я поддалась гордости и гневу, я немедленно ушла бы; но во мне говорило нечто сильнее этих чувств.
Я глубоко чтила высокие дарования и принципы моего кузена, его дружбой я дорожила, - потерять ее было бы для меня тяжелым испытанием.
Я не могла столь легко отказаться от попытки вернуть его расположение.
- Неужели мы с вами так и расстанемся, Сент-Джон?
И неужели, когда вы уедете в Индию, вы покинете меня, не сказав мне ни единого ласкового слова?
Он перестал смотреть на луну и посмотрел на меня.
- Разве я покину вас, Джен, уезжая в Индию?
Как? Разве вы не поедете в Индию?
- Вы ведь сказали, что я могу туда ехать, только выйдя за вас замуж.
- А вы не выйдете за меня?
Вы настаиваете на своем решении?
Известно ли вам, читатель, как леденит сердце вопрос, заданный бездушным человеком?
Его гнев похож на падающую снежную лавину, а его негодование - на бурный ледоход.
- Нет, Сент-Джон, я не выйду за вас.
Я не изменила своего решения.
Лавина дрогнула и сдвинулась с места, но еще не рухнула.
- Я снова спрашиваю вас, почему вы мне отказываете? - спросил он.
- Тогда я отказала вам потому, что вы не любите меня, а теперь - потому, что вы меня ненавидите.
Вы меня просто убиваете.