Все изменилось в одно мгновение.
Религия звала, ангелы простирали ко мне объятия, бог повелевал, жизнь свивалась передо мной, как свиток, врата смерти распахивались, открывая вечность; мне казалось, что ради спасения и вечного блаженства там можно не задумываясь все принести в жертву здесь.
Сумрачная комната была полна видений.
- Может быть, вы теперь решитесь? - спросил миссионер.
Он спросил очень мягко и так же мягко привлек меня к себе.
О, эта нежность! Насколько она могущественней, чем сила.
Я могла противиться гневу Сент-Джона, но перед его добротой склонялась, как слабый тростник.
Все же я прекрасно понимала, что если уступлю сейчас, то в будущем мне не миновать расплаты за былое мое неповиновение.
Один час торжественной молитвы не мог изменить его натуры, она была лишь обращена ко мне своей возвышенной стороной.
- Я бы решилась связать свою судьбу с вашей, - отвечала я, - если бы только была уверена, что такова действительно воля божия; тогда я готова была бы без колебаний выйти за вас, - а там будь что будет!
- Мои молитвы услышаны! - воскликнул Сент-Джон.
Я почувствовала, как его рука тяжело легла на мою голову, словно он уже предъявлял на меня права; он обнял меня почти так, как если бы меня любил (я говорю "почти", - ибо я тогда уже знала разницу, я испытала, что значит быть любимой, но, подобно ему, отвергала любовь и думала только о долге).
Мое внутреннее зрение было еще помрачено, его по-прежнему застилали тучи.
Искренне, глубоко, горячо я желала лишь сделать то, что правильно, - больше ничего.
"Укажи, укажи мне путь", - молила я небо.
Я испытывала небывалое волнение; и пусть сам читатель решит, было ли то, что последовало, результатом этого возбуждения или чего другого.
В доме царила тишина; должно быть, кроме Сент-Джона и меня, все уже спали.
Единственная свеча догорела, комната была залита лунным светом.
Сердце мое билось горячо и часто, я слышала его удары.
Вдруг оно замерло, пронизанное насквозь каким-то непонятным ощущением, которое передалось мне в голову, в руки и ноги.
Это ощущение не напоминало электрический ток, но оно было столь же резко, необычно и неожиданно, оно так обострило мои чувства, что их прежнее напряжение казалось столбняком, от которого они теперь пробудились.
Все мое существо насторожилось; глаза и слух чего-то ждали. Я дрожала всем телом.
- Что вы услышали?
Что вы видите? - вскричал Сент-Джон.
Я ничего не видела, но я услышала далекий голос, звавший:
"Джен!
Джен!
Джен!" - и ничего больше.
- О боже! Что это? - вырвалось у меня со стоном.
Я могла бы точно так же спросить:
"Где это?", потому что голос раздавался не в доме и не в саду, он звучал не в воздухе, и не из-под земли, и не над головой.
Я слышала его, но откуда он исходил - определить было невозможно.
И это был человеческий голос, знакомый, памятный, любимый голос Эдварда Фэйрфакса Рочестера; он звучал скорбно, страстно, взволнованно и настойчиво.
- Иду! - крикнула я.
- Жди меня.
О, я приду!
- Я бросилась к двери и заглянула в коридор - там было пусто и темно.
Я побежала в сад - там не было ни души.
- Где ты? - воскликнула я.
Глухое эхо в горах за Марш-Гленом ответило мне: "Где ты?"
Я прислушалась.
Ветер тихо вздыхал в елях; кругом простирались пустынные болота, и стояла полночная тишина.
- Прочь, суеверные обольщения! - вскрикнула я, отгоняя черный призрак, выступивший передо мной возле черного тиса у калитки.
- Нет, это не самообман, не колдовство, это дело самой природы: веление свыше заставило ее совершить не чудо, но то, что было ей доступно!
Я рванулась прочь от Сент-Джона, который выбежал за мной в сад и хотел удержать меня.
Пришла моя очередь взять верх над ним.
Теперь мои силы пробудились.
Я потребовала, чтобы он воздержался от вопросов и замечаний; я просила его удалиться: я хочу, я должна остаться одна.
Он тотчас же повиновался.
Когда есть сила приказывать, повиновение последует.