Я поднялась к себе, заперлась, упала на колени и стала молиться - по-своему, иначе, чем Сент-Джон, но с не меньшим пылом.
Мне казалось, что я приблизилась к всемогущему и моя душа, охваченная благодарностью, поверглась к его стопам.
Поднявшись после этой благодарственной молитвы, я приняла решение, затем легла успокоенная, умудренная, с нетерпением ожидая рассвета. Глава XXXVI
Настало утро.
Я поднялась на рассвете.
Часа два я наводила порядок в своей комнате, укладывала вещи в комод и гардероб на время своего недолгого отсутствия.
Вскоре я услышала, как Сент-Джон вышел из своей комнаты.
Он остановился у моей двери; я боялась, что он постучит, но он лишь подсунул под дверь листок бумаги.
Я подняла его.
Вот что было на нем написано:
"Вы слишком внезапно ушли от меня вчера вечером.
Я жду вашего окончательного решения ровно через две недели, когда вернусь.
А пока будьте на страже и молитесь, дабы не впасть в искушение; я верю, что дух ваш бодр, но плоть, как я вижу, немощна.
Буду молиться о вас ежечасно. Ваш Сент-Джон".
"Мой дух, - ответила я ему мысленно, - готов сделать то, что правильно, а моя плоть, надеюсь, достаточно сильна, чтобы исполнить волю небес, как только эта воля будет мне совершенно ясна.
Во всяком случае, у меня хватит сил искать и спрашивать, чтобы найти выход из тьмы сомнений к ясному дню уверенности".
Было первое июня, однако утро стояло пасмурное и холодное; дождь хлестал в окно.
Я услышала, как отворилась наружная дверь и Сент-Джон вышел из дому.
В окно мне было видно, как он прошел через сад.
Он направился по дороге, которая вела по торфяному болоту в сторону Уиткросса, где он должен был сесть в почтовую карету.
"Через несколько часов я последую за вами, кузен, по той же дороге, - думала я.
- Мне также надо перехватить карету у Уиткросса.
Мне также надо кое-кого повидать и кое о ком разузнать в Англии, прежде чем я навсегда ее покину".
До завтрака оставалось еще два часа.
Все это время я тихонько расхаживала по комнате и размышляла о чудесном явлении, перевернувшем все мои планы.
Я вновь переживала испытанные накануне ощущения, - мне удалось воскресить их в памяти во всей их необычайности.
Я вспомнила голос, который мне послышался; снова и снова задавала я себе вопрос, откуда он, - но так же тщетно, как и раньше. Казалось, он звучал во мне, а не во внешнем мире.
Я спрашивала себя, не было ли это игрой нервов, обманом слуха.
Нет, я не могла этого допустить, скорее это походило на какое-то наитие свыше.
Удивительное смятение чувств во мне было подобно землетрясению, поколебавшему основание тюрьмы, где был заключен Павел; оно распахнуло перед душой двери ее темницы, разорвало ее оковы, пробудило от сна, и она воспрянула и трепетно прислушалась, охваченная страхом; а затем трижды прозвучал этот вопль, поразив мой слух и остановив сердце, и мой дух не испугался и не отступил, но как бы возликовал, радуясь, что ему дано совершить нечто не зависящее от неповоротливой плоти.
"Через несколько дней, - сказала я себе наконец, - я что-нибудь узнаю о том, чей голос вчера вечером призывал меня.
Письма не привели ни к чему, придется заменить их личными расспросами".
За завтраком я сказала Диане и Мери, что уезжаю и буду в отсутствии не менее четырех дней.
- Одна, Джен? - спросили они.
- Да, мне нужно повидать друга, о котором я в последнее время беспокоюсь, или хотя бы узнать о нем что-нибудь.
Сестры могли бы ответить, - и мысленно они, наверно, это сделали, - что до сих пор не знали о существовании у меня друзей, кроме них; я сама часто им это говорила, но по своей врожденной деликатности они воздержались от каких-либо замечаний вслух; только Диана спросила, вполне ли я здорова для путешествия.
"Ты так бледна", - заметила моя кузина.
Я ответила, что меня мучит одна лишь душевная тревога, но я надеюсь скоро успокоиться.
Никто не мешал мне готовиться в дорогу, никто не беспокоил ни расспросами, ни подозрительными взглядами, поскольку я дала понять, что сейчас не могу сообщить своих планов; они приняли это как должное и спокойно и мудро предоставили мне ту свободу действий, какую в подобных же обстоятельствах, без сомнения, предоставила бы им и я.
Я покинула Мурхауз в три часа дня и в начале пятого уже стояла возле придорожного столба в Уиткроссе, ожидая дилижанса, который должен был отвезти меня в далекий Торнфильд.
Среди тишины, царившей на этих безлюдных дорогах и пустынных холмах, я еще издалека услышала его приближение.
Это был тот же экипаж, из которого я год назад вышла летним вечером на этом самом месте, в полном отчаянии, без надежды, без цели.
Я махнула рукой, карета остановилась.
Я села в нее; теперь за проезд мне уже не пришлось отдавать все, что я имела.
По пути в Торнфильд я чувствовала себя почтовым голубем, летящим домой.
Путешествие продолжалось полтора суток.
Я выехала из Уиткросса во вторник днем, а рано утром в четверг мы остановились, чтобы напоить лошадей, в придорожной гостинице, стоявшей среди зеленых изгородей, широких полей и отлогих, спокойных холмов. Как плавны были их очертания и как ласкова их зелень в сравнении с мрачными болотами Мортона!
Да, я узнала этот пейзаж, словно черты давно знакомого лица, и была уверена, что приближаюсь к цели.
- А сколько отсюда до Торнфильдхолла? - спросила я кучера.
- Ровно две мили, сударыня, - прямиком через поля.