Я продолжала идти вперед; наконец впереди посветлело, стволы как будто расступились; показалась решетка ограды, а затем и дом, в неверном свете угасающего дня он едва отличался от деревьев - так позеленели и заросли мхом его обветшавшие стены.
Войдя в калитку, запирающуюся только на щеколду, я очутилась на обнесенной оградой лужайке, которую полукругом обступил лес.
Не было ни цветов, ни клумб, только широкая, усыпанная гравием дорожка окаймляла газон, и все это было окружено густым лесом.
На крыше дома высились два шпиля; окна были узкие и забраны решеткой; входная дверь была тоже узкая, и к ней вела одна ступенька.
Это было действительно, как выразился хозяин "Герба Рочестеров", "совсем глухое место".
Царила тишина, как в церкви в будничный день. Слышен был только шум дождя, шуршавшего в листьях.
"Неужели здесь кто-нибудь живет?" - спрашивала я себя.
Да, кто-то жил, ибо я услыхала движение. Узкая входная дверь отворилась, и на пороге показалась чья-то фигура.
Дверь открылась шире, кто-то вышел и остановился на ступеньке среди полумрака; это был мужчина без шляпы; он вытянул руку, словно желая определить, идет ли дождь.
Несмотря на сумерки, я узнала его - это был мой хозяин, Эдвард Фэйрфакс Рочестер.
Я остановилась, затаив дыхание, чтобы разглядеть его, оставаясь для него, увы! невидимой.
Встреча была неожиданна, и мою радость омрачала глубокая боль.
Мне трудно было удержаться от восклицаний и от желания броситься вперед.
Его фигура была все такой же стройной и атлетической; его осанка все так же пряма и волосы черны, как вороново крыло; и черты его не изменились, даже не заострились; целый год страданий не мог истощить его могучих сил и сокрушить его железное здоровье.
Но как изменилось выражение его лица! На нем был отпечаток отчаяния и угрюмых дум; он напоминал раненого и посаженного на цепь дикого зверя или хищную птицу, нарушать мрачное уединение которой опасно.
Пленный орел, чьи глаза с золотистыми ободками вырваны жестокой рукой, - вот с кем можно было сравнить этого ослепшего Самсона.
Может быть, вы думаете, читатель, что он был мне страшен в своем ожесточении слепца? Если так, вы плохо знаете меня Мою печаль смягчила сладкая надежда, что я скоро поцелую этот мраморный лоб и эти губы, так мрачно сжатые; но минута еще не настала.
Я решила с ним пока не заговаривать.
Он сошел со ступеньки и медленно, ощупью, двинулся по направлению к лужайке.
Куда девалась его смелая поступь!
Но вот он остановился, словно не зная, в какую сторону повернуть.
Он протянул руку, его веки открылись; пристально, с усилием устремил он незрячий взор на небо и на стоящие амфитеатром деревья, но чувствовалось, что перед ним лишь непроглядный мрак.
Он протянул правую руку (левую, изувеченную, он держал за бортом сюртука), - казалось, он хотел через осязание представить себе, что его окружало; но его рука встретила лишь пустоту, ибо деревья находились в нескольких ярдах от него.
Он оставил эту попытку, скрестил руки на груди и стоял, спокойно и безмолвно, под частым дождем, падавшим на его непокрытую голову.
В этот миг Джон, выйдя откуда-то, подошел к нему.
- Не угодно ли вам, сэр, опереться на мою руку? - сказал он. - Начинается сильный ливень, не лучше ли вам вернуться домой?
- Оставь меня, - последовал ответ.
Джон удалился, не заметив меня.
Мистер Рочестер снова попытался пройтись, но его шаги были неуверенны.
Он нащупал дорогу к дому, переступил порог и захлопнул дверь.
Тогда я постучала. Жена Джона открыла мне.
- Мери, - сказала я, - здравствуйте!
Она вздрогнула, словно перед ней был призрак. Я успокоила ее.
В ответ на ее торопливые слова:
"Неужели это вы, мисс, пришли в такую позднюю пору в это глухое место?" - я пожала ее руку, а затем последовала за ней в кухню, где Джон сидел у яркого огня.
Я объяснила им в кратких словах, что знаю обо всем случившемся после моего отъезда из Торнфильда, и прибавила, что явилась навестить мистера Рочестера.
Я попросила Джона сходить в сторожку, возле которой я отпустила карету, и принести оставленный там саквояж; затем, снимая шляпу и шаль, спросила Мери, могу ли я переночевать в усадьбе. Узнав, что устроить мне ночлег будет хотя и не легко, но все же возможно, я заявила, что остаюсь.
В эту минуту из гостиной раздался звонок.
- Когда вы войдете, - сказала я, - скажите вашему хозяину, что его хочет видеть какая-то приезжая особа, но не называйте меня.
- Не думаю, чтобы он пожелал вас принять, - ответила она, - он никого к себе не допускает.
Когда она вернулась, я спросила, что он сказал.
- Он хочет знать, кто вы и зачем пришли, - ответила она; затем налила воды в стакан и поставила его на поднос вместе со свечами.
- Он для этого вас звал? - спросила я.
- Да, он всегда приказывает приносить свечи, когда стемнеет, хотя ничего не видит.
- Дайте мне поднос, я сама его отнесу.
Я взяла у нее из рук поднос; она указала мне дверь в гостиную.
Поднос дрожал у меня в руках; вода расплескалась из стакана; сердце громко колотилось.
Мери распахнула передо мною дверь и захлопнула ее за мной.
Гостиная казалась мрачной; огонь едва тлел за решеткой; перед огнем, прислонившись головой к высокому старомодному камину, стоял слепой обитатель этого дома.
Недалеко от камина, в сторонке, как бы опасаясь, что слепой нечаянно наступит на него, лежал, свернувшись, его старый пес Пилот.