- Я безобразен, Джен?
- Ужасно, сэр, и всегда таким были, сами знаете.
- Гм!
Где бы вы ни жили это время, вы, я вижу, не утратили своего лукавства.
- А между тем я жила с отличными людьми, куда лучше вас, во сто раз лучше; вам и не снились их идеи и взгляды, они такие утонченные и возвышенные.
- С кем же, черт возьми, вы жили?
- Если вы будете так вертеться, я вырву у вас все волосы, и тогда, надеюсь, вы перестанете сомневаться в моей реальности.
- С кем же вы жили, Джен?
- Сегодня вечером вам этого не выпытать, сэр! Придется вам подождать до завтра; если я не доскажу своей повести, это будет гарантией того, что я явлюсь к завтраку и окончу ее.
Кстати, в следующий раз я появляюсь у вашего камелька не только со стаканом воды, - я вам принесу по крайней мере одно яйцо, не говоря уж о жареной ветчине.
- Ах вы, лукавый бесенок! Дитя и эльф!
С вами я испытываю такие чувства, каких не знал уже целый год.
Окажись вы на месте Давида, злой дух был бы изгнан из Саула и без помощи арфы.
- Ну вот, сэр, вы причесаны и у вас совсем приличный вид.
Теперь я вас покину; я путешествую уже три дня и, кажется, очень устала.
Спокойной ночи!
- Еще одно слово, Джен! В доме, где вы жили, были только одни дамы?
Я рассмеялась и убежала. Поднимаясь по лестнице, я продолжала смеяться.
"Прекрасная мысль, - думала я лукаво, - кажется, я нашла средство на некоторое время излечить его от меланхолии".
На следующий день мистер Рочестер встал очень рано, я слышала, как он бродит по комнатам.
Как только Мери сошла вниз, он спросил:
- Мисс Эйр здесь?
- Затем прибавил: - В какой комнате вы ее поместили?
Не сыро там?
Она уже встала?
Пойдите спросите, не надо ли ей чего-нибудь и когда она сойдет вниз.
Я спустилась в столовую, когда мне показалось, что пора завтракать.
Я вошла бесшумно, чтобы понаблюдать его, прежде чем он обнаружит мое присутствие.
Тяжело было видеть, как этот сильный дух скован телесной немощью.
Он сидел в кресле тихо, но не спокойно: видно было, что он ждет; на его энергичных чертах лежал отпечаток привычной печали.
Его лицо напоминало погасшую лампу, которая ждет, чтобы ее вновь зажгли, ибо - увы! - сам он был не в силах вызвать в своих чертах пламя оживления: для этого ему нужен был другой человек!
Я заранее решила быть веселой и беспечной, но беспомощность этого сильного человека тронула меня до глубины души; однако я сделала над собой усилие и заговорила с обычной живостью.
- Сегодня яркое, солнечное утро, сэр, - сказала я.
- Дождь перестал, и теперь мягкая, чудесная погода. Скоро мы с вами пойдем гулять.
Я пробудила в нем огонь жизни; его лицо засияло.
- О, вы на самом деле здесь, моя малиновка!
Идите ко мне.
Вы не ушли? Не исчезли?
Час назад я слышал, как одна из ваших сестер пела в лесу, но ее пение не принесло мне отрады, так же как и лучи восходящего солнца.
Вся гармония мира заключена для меня в голосе моей Джен (хорошо, что она от природы не молчалива); солнце восходит для меня только при ее появлении.
Услышав из его уст это признание, я не могла сдержать слез: прикованный к скале царственный орел мог бы так просить воробья приносить ему пищу.
Однако я не собиралась плакать; я стерла соленые капли с лица и занялась приготовлением завтрака.
Почти все утро мы провели на воздухе.
Я вывела его из сырого дремучего леса на простор веселых полей, я говорила ему о том, как сверкает зелень, как свежи цветы и изгороди, как ослепительно сияет небесная лазурь.
Я выбрала для него хорошее местечко в тени - это был старый сухой пень - и позволила ему усадить меня к себе на колени.
Зачем мне было ему отказывать, когда мы оба были счастливее рядом, чем в отдалении друг от друга?
Пилот улегся возле нас; кругом царила тишина.
Сжав меня в своих объятиях, мистер Рочестер вдруг заговорил:
- Ах ты, жестокая, жестокая изменница.
О Джен, ты не можешь себе представить, что я пережил, когда выяснилось, что ты бежала из Торнфильда и пропала без следа, а особенно когда, осмотрев твою комнату, я убедился, что ты не захватила с собой ни денег, ни ценностей!