Жемчужное ожерелье, которое я тебе подарил, лежало в том же футляре; твои чемоданы стояли запертые и перевязанные, готовые для свадебного путешествия.
"Что будет делать моя любимая, - думал я, - без денег и без друзей?"
Что же она делала?
Расскажи мне теперь.
Уступая его просьбе, я стала рассказывать обо всем, что произошло за этот год.
Я значительно смягчила краски, описывая те три дня скитаний и голода, боясь причинить ему лишние страдания, но и то немногое, что я рассказала, ранило его преданное сердце глубже, чем я хотела.
Мне не следовало, сказал он, уходить от него без всяких средств к жизни, я обязана была сообщить ему о своих намерениях, должна была ему довериться; он никогда бы не принудил меня стать его любовницей.
Хотя он и доходил до ярости в своем отчаянии, он любит меня слишком глубоко, чтобы сделаться моим тираном; он отдал бы мне все свое состояние, не попросив взамен даже поцелуя, - только бы я не уходила одна, без друзей, в широкий мир.
Он уверен, что я рассказала ему далеко не все о своих страданиях.
- Ну, каковы бы ни были мои страдания, они продолжались очень недолго, - отвечала я и затем перешла к тому, как меня приняли в Мурхаузе, как я получила место школьной учительницы, как свалилось на меня наследство, как я нашла своих родственников.
Конечно, имя Сент-Джона нередко встречалось в моем рассказе.
Это сразу же привлекло его внимание и, когда я кончила, определило дальнейшее течение нашей беседы.
- Так этот Сент-Джон твой кузен?
- Да.
- Ты часто о нем упоминаешь: он тебе нравится?
- Он очень хороший человек, сэр; я не могла не привязаться к нему.
- Хороший человек?
Что же, это почтенный и добродетельный человек лет пятидесяти?
- Сент-Джону двадцать девять лет, сэр.
- Jeune encore [Еще молод (фр.)], как говорят французы.
Что ж, должно быть, он маленького роста, флегматичен и некрасив?
Человек, который может похвалиться скорее отсутствием пороков, чем обилием высоких добродетелей?
- Это человек неистощимой энергии.
Цель его жизни - благие, возвышенные дела.
- Ну, а как насчет ума?
Вероятно, он не блещет талантом?
У него самые благие намерения, но уши вянут, когда он заговорит?
- Он мало говорит, сэр, но всякое его слово попадает в цель.
У него замечательный ум, - я бы сказала, скорее властный, чем гибкий.
- Значит, он способный человек?
- Чрезвычайно одаренный.
- И образованный?
- Сент-Джон - человек обширных и серьезных познаний.
- Ты как будто сказала, что тебе не нравится, как он держится? Что же он, напыщенный педант?
- Я ничего не говорила о его манере держаться, но если бы она мне не нравилась, значит, у меня весьма дурной вкус; он изысканно вежлив, спокоен - словом, настоящий джентльмен.
- А его наружность?.. Я забыл, каким ты описывала его; вероятно, это грубоватый викарий, в тесном белом галстуке, выступающий как на котурнах, в своих штиблетах на толстых подошвах, не так ли?
- Сент-Джон хорошо одевается.
Он красивый мужчина - высокий блондин с прекрасными голубыми глазами и греческим профилем.
- (В сторону.) Черт бы его побрал! (Обращаясь ко мне.) Он, видно, нравился тебе, Джен?
- Да, мистер Рочестер, он мне нравился; но вы уже спрашивали меня об этом.
Я, конечно, понимала, куда клонит мой собеседник: в нем пробудилась ревность.
Она жалила его, но ее укусы были целительны: они отвлекали его от гнетущих мыслей.
Поэтому я и не спешила заговорить эту змею.
- Может быть, вы сойдете с моих колен, мисс Эйр? - последовала несколько неожиданная реплика.
- Отчего же, мистер Рочестер?
- Нарисованный вами образ представляет слишком уж разительный контраст со мной.
Вы изобразили пленительного Аполлона; он владеет вашей фантазией - высокий, красивый, голубоглазый, с греческим профилем.
А перед вами Вулкан - этакий корявый кузнец, смуглый, широкоплечий и к тому же еще слепой и однорукий.
- Мне это не приходило в голову, но вы действительно настоящий Вулкан, сэр.
- Ну, так убирайтесь вон, сударыня, скатертью дорога! Но, прежде чем уйти (и он еще крепче прижал меня к себе), будьте так любезны ответить мне на кое-какие вопросы.