- Вот тебе за то, что ты надерзила маме, - сказал он, - и за то, что спряталась за шторы, и за то, что так на меня посмотрела сейчас, ты, крыса!
Я привыкла к грубому обращению Джона Рида, и мне в голову не приходило дать ему отпор; я думала лишь о том, как бы вынести второй удар, который неизбежно должен был последовать за первым.
- Что ты делала за шторой? - спросил он.
- Я читала.
- Покажи книжку.
Я взяла с окна книгу и принесла ему.
- Ты не смеешь брать наши книги; мама говорит, что ты живешь у нас из милости; ты нищенка, твой отец тебе ничего не оставил; тебе следовало бы милостыню просить, а не жить с нами, детьми джентльмена, есть то, что мы едим, и носить платья, за которые платит наша мама.
Я покажу тебе, как рыться в книгах. Это мои книги! Я здесь хозяин! Или буду хозяином через несколько лет.
Пойди встань у дверей, подальше от окон и от зеркала.
Я послушалась, сначала не догадываясь о его намерениях; но когда я увидела, что он встал и замахнулся книгой, чтобы пустить ею в меня, я испуганно вскрикнула и невольно отскочила, однако недостаточно быстро: толстая книга задела меня на лету, я упала и, ударившись о косяк двери, расшибла голову.
Из раны потекла кровь, я почувствовала резкую боль, и тут страх внезапно покинул меня, дав место другим чувствам.
- Противный, злой мальчишка! - крикнула я.
- Ты - как убийца, как надсмотрщик над рабами, ты - как римский император!
Я прочла "Историю Рима" Гольдсмита [Гольдсмит Оливер (1728-1774) - английский писатель, автор романа "Векфильдский священник"] и составила себе собственное представление о Нероне, Калигуле и других тиранах.
Втайне я уже давно занималась сравнениями, но никогда не предполагала, что выскажу их вслух.
- Что? Что? - закричал он.
- Кого ты так называешь?..
Вы слышали, девочки?
Я скажу маме! Но раньше...
Джон ринулся на меня; я почувствовала, как он схватил меня за плечо и за волосы. Однако перед ним было отчаянное существо.
Я действительно видела перед собой тирана, убийцу.
По моей шее одна за другой потекли капли крови, я испытывала резкую боль. Эти ощущения на время заглушили страх, и я встретила Джона с яростью.
Я не вполне сознавала, что делают мои руки, но он крикнул: - Крыса!
Крыса! - и громко завопил.
Помощь была близка. Элиза и Джорджиана побежали за миссис Рид, которая ушла наверх; она явилась, за ней следовали Бесси и камеристка Эббот.
Нас разняли, и до меня донеслись слова:
- Ай-ай!
Вот негодница, как она набросилась на мастера Джона!
- Этакая злоба у девочки!
И, наконец, приговор миссис Рид:
- Уведите ее в красную комнату и заприте там.
Четыре руки подхватили меня и понесли наверх. Глава II
Я сопротивлялась изо всех сил, и эта неслыханная дерзость еще ухудшила и без того дурное мнение, которое сложилось обо мне у Бесси и мисс Эббот.
Я была прямо-таки не в себе, или, вернее, вне себя, как сказали бы французы: я понимала, что мгновенная вспышка уже навлекла на меня всевозможные кары, и, как всякий восставший раб, в своем отчаянии была готова на все.
- Держите ее за руки, мисс Эббот, она точно бешеная...
- Какой срам! Какой стыд! - кричала камеристка.
- Разве можно так недостойно вести себя, мисс Эйр? Бить молодого барина, сына вашей благодетельницы!
Ведь это же ваш молодой хозяин!
- Хозяин?
Почему это он мой хозяин?
Разве я прислуга?
- Нет, вы хуже прислуги, вы не работаете, вы дармоедка!
Вот посидите здесь и подумайте хорошенько о своем поведении.
Тем временем они втащили меня в комнату, указанную миссис Рид, и с размаху опустили на софу. Я тотчас взвилась, как пружина, но две пары рук схватили меня и приковали к месту.
- Если вы не будете сидеть смирно, вас придется привязать, - сказала Бесси.
- Мисс Эббот, дайте-ка мне ваши подвязки, мои она сейчас же разорвет.
Мисс Эббот отвернулась, чтобы снять с дебелой ноги подвязку.
Эти приготовления и ожидавшее меня новое бесчестие несколько охладили мой пыл.
- Не снимайте, я буду сидеть смирно! - воскликнула я и в доказательство вцепилась руками в софу, на которой сидела.
- Ну, смотрите!.. - сказала Бесси. Убедившись, что я действительно покорилась, она отпустила меня; а затем обе стали передо мной, сложив руки на животе и глядя на меня подозрительно и недоверчиво, словно сомневались в моем рассудке.