У меня у самого куча недостатков. Я знаю их и вовсе не собираюсь оправдываться, уверяю вас.
Одному богу известно, как у меня мало оснований быть строгим к другим. В моей прежней жизни было немало дурных поступков, да и весь характер этой жизни таков, что всякие насмешки и порицания, с которыми я обратился бы к моим ближним, прежде всего обратятся на меня самого.
Когда мне шел двадцать первый год, я вступил, или, вернее (как и все грешники, я готов переложить половину ответственности за свои несчастия на других), я был увлечен на ложную тропу, и с тех пор так и не вернулся на правильный путь. А ведь я мог быть совсем иным - таким же, как вы, но только мудрее, и почти таким же непорочным.
Я завидую покою вашей души, чистоте вашей совести, незапятнанности ваших воспоминаний.
Знаете, маленькая девочка, чистые воспоминания, ничем не оскверненные, - это восхитительное сокровище, это неиссякающий источник живительных сил! Не так ли?
- А каковы были ваши воспоминания, когда вам было восемнадцать лет, сэр?
- О, тогда все было хорошо! Это были чистые и здоровые воспоминания! Никакая грязь, никакая гниль не отравляла их.
В восемнадцать лет я был подобен вам, совершенно подобен.
Природа создала меня неплохим человеком, мисс Эйр, - а вы видите, каков я теперь?
Вы скажете, что не видите, - по крайней мере я льщу себя тем, что читаю это в ваших глазах (предупреждаю, вам нужно научиться скрывать свои мысли: я очень легко угадываю их).
Так вот, поверьте мне на слово, я не могу назвать себя негодяем, и вы не должны приписывать мне ничего подобного, ибо, скорее в силу обстоятельств, чем природных склонностей, я самый обычный грешник, предававшийся всем тем убогим развлечениям, которым предаются богатые и ничтожные люди.
Вас удивляет, что я признаюсь в этом?
Вам в жизни предстоит быть невольным поверенным многих тайн ваших ближних; люди инстинктивно чувствуют, как и я, что не в вашем характере рассказывать о себе, но что вы готовы выслушать чужие исповеди. И они почувствуют также, что вы внимаете им не с враждебной насмешливостью, а с участием и симпатией, и хотя не говорите красивых слов, но можете утешить и ободрить.
- Откуда вы знаете? Как вы беретесь предсказывать все это, сэр?
- Знаю прекрасно. Поэтому и говорю, нимало не задумываясь.
Вы скажете, что я должен был подняться выше обстоятельств? Да, должен был, должен был, но, как видите, этого не случилось.
Когда судьба посмеялась надо мной, я еще не был умудрен жизнью и не знал, что никогда нельзя терять хладнокровие. Я предался отчаянию, и тогда я пал.
И вот теперь, когда растленный глупец вызывает во мне отвращение своими жалкими пороками, мне трудно утешить себя мыслью, что я лучше его. Я вынужден признать, что и я такой же.
А как я жалею теперь, что не устоял! Одному богу известно, как жалею!
Если вас будут увлекать соблазны, мисс Эйр, вспомните о вашей совести. Муки совести способны отравить жизнь.
- Говорят, сэр, раскаяние исцеляет.
- От них раскаяние не исцеляет.
Исцелить может только второе рождение. И я мог бы переродиться, у меня есть силы, но... но какой смысл думать об этом, когда несешь на себе бремя проклятья?
А уж если мне навсегда отказано в счастье, я имею право искать в жизни хоть каких-нибудь радостей, и я не упущу ни одной из них, чего бы мне это ни стоило.
- Тогда вы будете падать все ниже, сэр.
- Возможно. Но отчего же, если эти радости чисты и сладостны?
И я получу их такими же чистыми и сладостными, как дикий мед, который пчелы собирают с вереска?
- Пчелы жалят, а дикий мед горек, сэр.
- Откуда вы знаете? Вы никогда не пробовали его.
Какой у вас серьезный, почти торжественный вид! Но вы так же мало смыслите во всем этом, как вот эта камея (он взял с каминной полки камею), и вы не имеете никакого права наставлять меня, ведь вы - всего-навсего молодая послушница, еще не переступившая порога жизни и не ведающая ее тайн.
- Я только напоминаю вам ваши собственные слова, сэр. Вы сказали, что ошибки приводят к угрызениям совести, и признали, что это отравляет жизнь.
- Но кто сейчас говорит об ошибках!
Едва ли мелькнувшая у меня мысль была ошибкой.
Она скорее откровение, чем соблазн. Она очень светла, очень целительна, я знаю.
Вот она опять!
Нет это не дьявол, уверяю вас, а если дьявол, то он облекся в одежды светлого ангела.
Я думаю, что должен впустить прекрасную гостью, если она просится в мое сердце.
- Остерегайтесь, сэр, это не настоящий ангел.
- Еще раз, откуда вы знаете?
На основании чего можете вы отличить павшего серафима - ангела бездны - от вестника неба, отличить истинного праведника от искусителя?
- Я сужу по выражению вашего лица, сэр: вы были смущены и опечалены, когда эта мысль возвратилась к вам.
Я уверена, что вы навлечете на себя другое несчастье, если последуете ей.
- Нисколько! Она несет мне сладчайшую в мире весть, да и потом, вы же страж моей совести! Поэтому можете не беспокоиться.
Приди ко мне, прекрасная странница.
Он сказал это, словно обращаясь к видению, представшему только перед ним; затем, протянув руки, он прижал их к груди, словно заключая невидимое существо в свои объятия.
- Теперь, - продолжал он, снова обращаясь ко мне, - я принял странницу и знаю: она - переодетая богиня. Я в этом совершенно уверен.
И она уже принесла мне добро, мое сердце было подобно склепу, теперь оно будет алтарем.
- Говоря по правде, сэр, я вас совсем не понимаю. Я не могу продолжать этот разговор, так как он для меня слишком загадочен.
Я знаю одно: вы сказали, что у вас много недостатков и что вы скорбите о собственном несовершенстве. Вы сказали, что нечистая совесть может стать для человека проклятием всей его жизни.
И мне кажется, если бы вы действительно захотели, то со временем могли бы стать другим человеком, достойным собственного уважения. Если вы с этого же дня придадите своим мыслям и поступкам большую чистоту и благородство, через несколько лет у вас будет запас безупречных воспоминаний, которые доставят вам радость.