- Справедливая мысль! Правильно сказано, мисс Эйр. И в данную минуту я энергично мощу ад.
- Сэр?
- Я полон добрых намерений, и они тверже кремня.
Конечно, мои знакомства и мои интересы станут иными, чем они были до сих пор.
- Лучше?
- Да, лучше. Настолько, насколько чистое золото лучше грязи.
Вы, кажется, сомневаетесь? Но я в себе не сомневаюсь. Я знаю свою цель и свои побуждения и в данную минуту ставлю себе закон, непреложный, как закон мидян и персов, и утверждаю, что истина только в этих новых целях.
- Какая же это истина, сэр, если она требует для своего утверждения нового закона?
- И все же эта истина, мисс Эйр, хотя она, бесспорно, требует нового закона: небывалое сочетание обстоятельств требует и небывалого закона.
- Опасное утверждение, сэр; ведь ясно, что этим легко злоупотребить.
- О добродетельная мудрость! Такая опасность есть, не спорю, но я клянусь всеми домашними богами - не злоупотреблять.
- Вы тоже человек и грешны.
- Верно; и вы тоже. Но что из этого?
- Человеческое и грешное не должно притязать на власть, которую можно признать только за божественным и совершенным.
- Какую власть?
- Власть сказать по поводу новой, не освященной традициями линии поведения: это правильно.
- Это правильно, вот именно; и вы это сказали.
- Пусть это будет правильно, - сказала я, вставая, ибо считала бессмысленным продолжать спор, в котором все от первого до последнего слова было мне непонятно. Кроме того, я чувствовала себя неспособной проникнуть в мысли моего собеседника - по крайней мере сейчас - и испытывала ту неуверенность, ту смутную тревогу, которой обычно сопровождается сознание собственной недогадливости.
- Куда вы идете?
- Укладывать Адель, ей давно пора быть в постели.
- Вы боитесь меня, оттого что я, как сфинкс, говорю загадками?
- Да, ваши слова мне непонятны, сэр, я ошеломлена, но, разумеется, не боюсь.
- Нет, вы боитесь, вы из самолюбия опасаетесь попасть в смешное положение.
- В этом смысле - да, у меня нет ни малейшего желания говорить глупости.
- Если бы даже вы их и сказали, то так спокойно и важно, что я принял бы их за умные мысли.
Неужели вы никогда не смеетесь, мисс Эйр?
Не трудитесь отвечать: я вижу, что вы смеетесь редко; но вы можете смеяться очень весело. Поверьте, по природе вы вовсе не суровы, не больше, чем я порочен.
Ловуд все еще держит вас в своих тисках. Он сковывает выражение вашего лица, заглушает ваш голос, связывает ваши движения. И вы в присутствии мужчины - брата, или отца, или хозяина, называйте там, как хотите, - боитесь весело улыбнуться, заговорить свободно, быстро задвигаться. Но со временем, надеюсь, вы научитесь держаться со мной так же естественно, как я с вами, а я иначе не могу. И тогда ваши взгляды и движения будут живее и разнообразнее, чем они дерзают быть сейчас.
По временам я вижу между тесными прутьями клетки прелюбопытную птицу - живую, неугомонную и отважную пленницу; будь она свободна, она бы взлетела под облака.
Вы все еще намерены уйти?
- Уже пробило девять, сэр.
- Неважно, подождите минутку, Адели еще не хочется спать.
Моя поза, мисс Эйр, спиной к огню и лицом к вам, благоприятствует наблюдению.
Беседуя с вами, я по временам смотрел и на Адель (у меня есть основания считать ее интересным объектом для наблюдения; основания, которые я, может быть - и даже наверное, - когда-нибудь сообщу вам): десять минут тому назад она извлекла из своей коробки розовое шелковое платьице, развернула его, и на лице ее вспыхнул восторг; кокетство у нее в крови, оно ослепляет ее разум, захватывает все ее существо. "Я хочу его примерить! И сию же минуту!" - воскликнула Адель и выбежала из комнаты.
Сейчас она у Софи и переодевается, через несколько минут она вернется, и я знаю, кого увижу перед собой - Селину Варанс в миниатюре, такой, какой она появлялась на сцене, - впрочем, это неважно.
Во всяком случае, мои нежнейшие чувства получат удар. Таково мое предположение. Останьтесь и посмотрите, сбудется ли оно.
Вскоре мы действительно услышали в холле детские шаги Адели.
Девочка вся преобразилась, как и предсказывал ее опекун.
Вместо коричневого платьица, которое было на ней, она оказалась в розовом шелковом, очень коротком, собранном у пояса в пышные складки. На ее головке лежал веночек из розовых бутонов. На ногах были шелковые чулки и белые атласные туфельки.
- Est-ce que ma robe me va bien?.. - воскликнула она подбегая к нам. - Et mes souliers? Et mes bas?
Tenez, je crois que je vais danser! [Мое платье идет мне?.. А башмачки? А чулки? Я, кажется, сейчас танцевать начну! (фр.)]
И, приподняв платьице, она затанцевала по комнате. Дойдя до мистера Рочестера, она легко повернулась на носках и, упав перед ним на одно колено, воскликнула:
- Monsieur, je vous remercie mille fois de votre bonte! - Затем, поднявшись, добавила: - C'est comme cela que maman faisait, n'est-ce pas, monsieur? [Мсье, примите тысячу благодарностей за вашу доброту! Так мама делала, не правда ли, мсье? (фр.)]
- Вот именно, - последовал ответ, - и comme cela [таким образом (фр.)] она выманивала английское золото из моего кармана.
Я тоже был зеленым, желторотым юнцом, мисс Эйр, - увы, совсем желторотым! - и был так же свеж и непосредствен, как вы теперь.
Моя весна прошла, но она оставила мне этот французский цветочек, от которого в иные минуты мне очень хотелось бы отделаться.
Перестав ценить тот стебель, на котором он расцвел, убедившись, что это такая порода, которая признает только золотое удобрение, я испытываю лишь весьма относительную привязанность к этому цветку, особенно когда он кажется таким искусственным, как сейчас.
Я сохраняю его у себя и выращиваю скорее во имя католического принципа, гласящего, что одно доброе дело может искупить множество грехов - больших и малых.
Когда-нибудь я объясню вам все это.
Спокойной ночи! Глава XV