Сейчас около четырех. Через два часа встанут слуги.
- Спокойной ночи, сэр, - сказала я, собираясь удалиться.
Мистер Рочестер казался удивленным, что было весьма непоследовательно, - ведь он сам только что предложил мне уйти.
- Как! - воскликнул он. - Вы уже уходите от меня? И уходите так?
- Вы же сами сказали, сэр.
- Но нельзя так сразу, не простившись, не сказав ни слова сочувствия и привета... во всяком случае, не так резко и сухо...
Ведь вы спасли мне жизнь, вырвали меня у мучительной и ужасной смерти! И спокойно удаляетесь, как будто бы мы чужие люди!
Давайте хоть пожмем друг другу руки.
Он протянул мне руку, я дала ему свою. Он взял ее одной рукой, затем обеими.
- Вы спасли мне жизнь; мне приятно, что я именно перед вами в таком огромном долгу.
Больше я ничего не скажу.
Я не перенес бы такого долга в отношении никого другого. Но вы - иное дело. Ваше благодеяние для меня не бремя, Джен.
Он смолк и посмотрел на меня. Какие-то слова почти ощутимо трепетали на его устах, но голос ему не повиновался.
- Еще раз спокойной ночи, сэр!
В данном случае не может быть и речи ни о каком долге, благодеянии, бремени или обязательстве.
- Я знал, - продолжал он, - что вы когда-нибудь сделаете мне добро, я видел это по вашим глазам, когда впервые встретил вас: их выражение и улыбка недаром (он опять остановился)... недаром, - продолжал он торопливо, - озарили радостью самые глубины моего сердца.
Говорят, есть врожденные симпатии; я слышал также о том, что существуют добрые гении; в самой нелепой басне есть крупица правды.
Ну, моя дорогая спасительница, спокойной ночи!
Его голос был полон своеобразной силы, его взгляд - странного огня.
- Я рада, что не спала, - сказала я, собираясь уходить.
- Как, вы все-таки уходите?
- Мне холодно, сэр.
- Холодно?
Да ведь вы стоите в луже!
Тогда идите, Джен, идите!
- Но он все еще держал мою руку, и невозможно было высвободить ее.
Я сказала:
- Мне кажется, идет миссис Фэйрфакс.
- Ну, расстанемся. Он отпустил мои пальцы, и я вышла.
Я легла в постель, но и подумать не могла о сне.
До самого утра я носилась по бурному и радостному морю, где волны тревог перемежались с волнами радости.
Минутами мне казалось, что я вижу по ту сторону кипящих вод какой-то берег, сладостнее рая, и время от времени освежающий ветерок пробуждал мои надежды и торжествующе нес мою душу к этому берегу; но я так и не могла достигнуть его даже в воображении, ибо навстречу дул береговой ветер и неустанно отгонял меня.
Здравый смысл противостоял бреду, рассудок охлаждал страстные порывы.
Слишком взволнованная, чтобы предаться отдыху, я встала, едва рассвело. Глава XVI
После этой ночи, проведенной без сна, мне и хотелось и страшно было снова увидеться с мистером Рочестером.
Я жаждала услышать его голос, но боялась встретиться с ним взглядом. Всю первую половину дня я ежеминутно ожидала его появления; хотя он и был редким гостем в классной комнате, но все же иногда забегал на минутку, и мне почему-то казалось, что в этот день он непременно появится.
Однако утро прошло, как обычно: ничто не нарушило моих мирных занятий с Аделью. Вскоре после завтрака я услышала какой-то шум в комнате рядом со спальней мистера Рочестера, а затем голоса миссис Фэйрфакс, Ли и кухарки - жены Джона, и даже грубоватый бас самого Джона.
До меня донеслись восклицания:
"Какое счастье, что хозяин не сгорел в постели.
Опасно оставлять на ночь зажженную свечу!" -
"Слава богу, что он не растерялся и схватил кувшин с водой". -
"Удивительно, как это он никого не разбудил!" -
"Надеюсь, мистер Рочестер не простудился, он ведь остаток ночи провел на диване в библиотеке... "
Ко всем этим разговорам вскоре прибавился шум уборки: за стеной мыли и скребли, передвигали мебель; и когда я проходила мимо спальни мистера Рочестера, спускаясь вниз обедать, я увидела в открытую дверь, что все там снова приняло обычный вид; только с кровати были сняты занавески.
Ли стояла на подоконнике, протирая закопченные дымом стекла.
Я только что собралась заговорить с ней, чтобы узнать, как ей объяснили вчерашний пожар, но, сделав несколько шагов, увидела в комнате еще фигуру: в кресле возле кровати сидела какая-то женщина и пришивала кольца к новым занавескам.
Это была не кто иная, как Грэйс Пул.
Как обычно, замкнутая и угрюмая, в коричневом шерстяном платье, клетчатом переднике, белой косынке и чепце, она казалась всецело погруженной в свою работу; ни на низком лбу, ни в будничных чертах ее лица не было и намека на тот ужас, ту растерянность или ожесточение, которые естественны для женщины, покушавшейся на убийство и уличенной в этом.
Я была поражена, потрясена.
Почувствовав мой пристальный взгляд, она подняла голову, но ничто не дрогнуло, ничто не изменилось в ее чертах, не выдало ни волнения, ни сознания виновности, ни страха перед карой.