- Любовь, - верно? И, заглядывая в будущее, вы видели его женатым, а его жену счастливой?
- Гм, не совсем так.
Хоть вы и колдунья, но иногда плохая отгадчица.
- А какого же дьявола вы тогда видели?
- Ну, это не важно. Я пришла сюда, чтобы спрашивать, а не исповедоваться.
А это уже известно, что мистер Рочестер намерен жениться?
- Да. На прекрасной Мисс Ингрэм.
- И скоро?
- По всей видимости - да. И, без сомнения (хотя вы с вашей дерзостью, за которую вас следовало бы наказать, кажется, не верите в это), они будут исключительно удачной парой.
Как может он не любить такую прекрасную, знатную, остроумную и образованную барышню? И она, вероятно, любит его; а если и не его особу, то по крайней мере - его кошелек.
Она считает поместье Рочестеров завидным приобретением; хотя (да простит меня бог!) час назад я сказала ей на этот счет нечто такое, отчего настроение у нее резко понизилось. Она сразу повесила нос.
Я бы посоветовала ее черномазому красавчику быть настороже: если появится другой, с большими доходами и землями, она, пожалуй, натянет женишку нос.
- Послушайте, матушка, я пришла сюда не для того, чтобы заглянуть в будущее мистера Рочестера. Я хочу заглянуть в свое будущее.
А вы до сих пор ничего не сказали обо мне. - Ваше будущее еще не определилось; в вашем лице одна черта противоречит другой.
Судьба предназначила вам счастье: я знала это и до того, как пришла сюда сегодня вечером.
Я сама видела, как она положила его чуть ли не под самым вашим носом.
От вас зависит протянуть руку и взять его; но возьмете ли вы - вот вопрос, который я стараюсь разрешить.
Опуститесь опять на ковер.
- Не задерживайте меня, от камина ужасно жарко.
Я опустилась на колени.
Цыганка не наклонилась ко мне, но только пристально уставилась мне в глаза, откинувшись на спинку кресла; затем начала бормотать:
- В ее глазах вспыхивает пламя; их взор прозрачен, как роса, он мягок и полон чувства, эти глаза улыбаются моей болтовне; они выразительны; впечатление за впечатлением отражается в их чистой глубине; когда они перестают улыбаться - они печальны; бессознательная усталость отягощает веки - это признак меланхолии, проистекающей от одиночества.
Теперь она отводит глаза; они уклоняются от моего проницательного взгляда; они насмешливо вспыхивают, словно отрицая ту правду, которую я только что открыла, - они не хотят признать моего обвинения в чувствительности и печали; но их гордость и замкнутость лишь подтверждают мое мнение.
Итак, глаза благоприятствуют счастью.
Что касается рта, то он любит смеяться; он готов высказывать все, что постигает ум, но, мне кажется, он будет молчать о том, что испытывает сердце.
Подвижной и выразительный, он не предназначен к тому, чтобы ревниво оберегать тайны молчаливого одиночества; это рот, который готов много говорить и часто улыбаться, выражать человеческие теплые чувства к собеседнику.
Его форма тоже благоприятствует счастливой судьбе.
Я вижу только одного врага этого счастья - лоб; лоб как будто говорит: "Я могу жить и одна, если уважение к себе и обстоятельства этого потребуют.
Мне незачем ради блаженства продавать свою душу.
У меня в груди есть тайное сокровище, дарованное мне с самого рождения; оно поддержит мою жизнь, даже если мне будет отказано во всех внешних радостях или если за них придется заплатить тем, что для меня всего дороже".
Этот лоб заявляет:
"Здесь разум крепко сидит в седле и держит в руках поводья, он не позволит чувствам вырваться вперед и увлечь его на какое-нибудь безрассудство.
Пусть страсти беснуются в душе, как истые язычники, во всей своей первобытной силе, пусть желания рисуют тысячу суетных картин, но в каждом случае последнее слово будет принадлежать трезвому суждению, и только разум будет решать.
Пусть мне угрожают бури, землетрясения и пожары, я всегда буду следовать этому тихому тайному голосу, послушная велениям совести".
Хорошо сказано, лоб, с твоим заявлением будут считаться.
Твои планы - честные планы, они в согласии с голосом совести и советами разума.
Я знаю, как скоро молодость увянет и цвет ее поблекнет, если в поднесенной ей чаше счастья будет хотя бы одна капля стыда, хотя бы привкус угрызения.
А я не желаю ни жертв, ни горя, ни уныния, - это меня не привлекает. Я хочу исцелять, а не разрушать, заслужить благодарность, а не вызывать горькие слезы, - нет, ни одной! Пусть я пожну улыбки, радость, нежность, - вот чего я хочу. Но довольно!
Мне кажется, я в каком-то сладостном бреду.
О, если бы продлить эту минуту навеки, но я не дерзаю.
Я еще крепко держу себя в руках.
Я не преступлю данной мною клятвы, но это может превзойти мои силы.
Встаньте, мисс Эйр, оставьте меня. Представление окончено.
Где я?
Не сон ли это?
Или я спала?
Или я до сих пор грежу?
Голос старухи внезапно изменился. Ее интонация, ее жесты - все в ней вдруг показалось мне знакомым, как мое собственное лицо в зеркале, как слова, произносимые моими собственными устами.
Я встала, но не ушла.
Я посмотрела на цыганку, помешала угли в камине и опять посмотрела; но она ниже надвинула шляпу на лицо и снова жестом предложила мне уйти.