Дело в том, что я была занята совсем другим. За последние несколько месяцев я пережила настолько глубокие чувства, мои страдания и радости были так сильны и утонченны, что кузины уже не могли ни опечалить, ни обрадовать меня, а их тон не мог вызвать во мне ни добрых, ни злых чувств.
- Как здоровье мисс Рид? - спросила я, спокойно взглянув на Джорджиану, которая сочла необходимым гордо выпрямиться при этом прямом вопросе, словно я позволила себе неожиданную вольность.
- Миссис Рид?
Ах, вы хотите сказать - мама. Она в очень плохом состоянии. Сомневаюсь, чтобы вы могли повидать ее сегодня.
- Если бы вы поднялись наверх и сказали ей, что я приехала, я была бы вам очень благодарна.
Джорджиана даже вскочила, так она была поражена, и в изумлении широко раскрыла синие глаза.
- Я знаю, что она высказывала настойчивое желание повидать меня, - добавила я, - и не хотела бы откладывать исполнение ее желаний дольше, чем это необходимо.
- Мама не любит, когда ее вечером беспокоят, - заметила Элиза.
Тогда я спокойно поднялась, сняла, хотя и без приглашения, шляпку и перчатки и заявила, что пойду поищу Бесси, которая, вероятно, в кухне, и попрошу ее узнать, расположена ли миссис Рид принять меня сегодня вечером или нет.
Я вышла, отыскала Бесси и, попросив ее исполнить мое поручение, продолжала и дальше действовать столь же решительно.
Обычно я стушевываюсь при всякой грубости. Еще год тому назад, будь я встречена так, как сегодня, я, вероятно, решила бы уехать из Гейтсхэда завтра же утром. Но теперь я сразу же поняла, что это было бы нелепо: я приехала за сто миль, чтобы повидать мою тетю, и должна остаться при ней до ее выздоровления или же смерти; что касается глупости или гордости ее дочерей, то лучше по возможности не замечать их.
Поэтому я обратилась к экономке, сообщила, что, вероятно, прогощу здесь неделю или две, попросила ее отвести мне комнату и отнести мой чемодан наверх и отправилась с ней сама. На площадке я встретила Бесси.
- Миссис Рид проснулась, - сказала она.
- Я сообщила ей, что вы здесь. Пойдемте посмотрим, узнает ли она вас.
Мне не нужно было указывать дорогу в эту столь знакомую мне комнату, куда меня столько раз вызывали в былые дни для наказания или выговора.
Я опередила Бесси и тихонько открыла дверь. На столе стояла лампа под абажуром, так как уже темнело.
Я увидела ту же кровать с золотистыми занавесками, тот же туалетный стол, и кресло, и скамеечку для ног, на которую меня сотни раз ставили на колени, принуждая просить прощения за грехи, которых я не совершала.
И я невольно заглянула в тот угол, где когда-то маячила страшная тень гибкого хлыста, который выглядывал оттуда, только и ожидая случая, чтобы выскочить с бесовским проворством и отхлестать меня по дрожащим рукам или вытянутой шее.
Я приблизилась к кровати, отдернула занавеси и наклонилась над горой подушек.
Я хорошо помнила лицо миссис Рид и теперь пристально вглядывалась в знакомые черты.
Какое счастье, что время уничтожает в нас жажду мести и заглушает порывы гнева и враждебности!
Я покинула эту женщину в минуту горечи и ненависти, а вернулась с одним лишь чувством жалости к ее великим страданиям и с искренним желанием забыть и простить все нанесенные мне обиды, примириться с ней и дружески пожать ей руку.
Знакомое лицо было передо мной: такое же суровое, жесткое, как и прежде. Те же глаза, которых ничто не могло смягчить, и те же слегка приподнятые властные и злые брови.
Как часто они хмурились, выражая угрозу и ненависть, и как живо вспомнились мне печали и ужасы детства, когда я рассматривала теперь их суровые очертания.
И все же я наклонилась и поцеловала ее. Она посмотрела на меня.
- Это Джен Эйр? - спросила она.
- Да, тетя Рид.
Как вы себя чувствуете, милая тетя?
Когда-то я поклялась, что никогда больше не назову ее тетей; но сейчас мне не казалось грехом, если я нарушу и забуду эту клятву.
Мои пальцы сжали ее руку, лежавшую поверх простыни. Если бы она их ласково пожала в ответ, я испытала бы в эту минуту истинную радость.
Но черствую натуру трудно умилостивить, и нелегко рассеять закоренелые предубеждения.
Миссис Рид отняла свою руку и, отвернув от меня лицо, заметила, что сегодня хорошая погода.
Затем она снова взглянула на меня таким ледяным взглядом, что я сразу поняла: ее мнение обо мне и ее чувства остались неизменными и непреклонными.
Я догадалась по ее каменным глазам, непроницаемым для нежности, не знающим слез, что она твердо решила считать меня неисправимой: найдя во мне перемену к лучшему, она не испытала бы бескорыстной радости, а только унижение.
Мое сердце сжалось болью, а затем гневом; но я решила покорить миссис Рид, взять верх над ее природой и ее упорством.
Слезы душили меня, как в детстве, я подавила их усилием воли и, поставив стул у изголовья, села и склонилась над подушкой.
- Вы посылали за мной, - сказала я, - и вот я здесь.
Я останусь до тех пор, пока вам не станет лучше.
- О, разумеется!
Ты видела моих дочерей?
- Да.
- Ну так скажи им: ты останешься здесь, пока я с тобой не переговорю кое о чем, что у меня на душе; сегодня уже поздно и мне трудно вспомнить...
Что-то я хотела тебе сказать... подожди...
Ее блуждающий взгляд и затрудненная речь свидетельствовали о том, какое крушение постигло это некогда мощное тело.
Она беспокойно заворочалась в постели, натягивая на себя простыню. Мой локоть, опиравшийся на край кровати, придерживал одеяло. Она сразу рассердилась.
- Сядь прямо, - сказала она, - не раздражай меня и не держи одеяло.
Ты Джен Эйр?
- Да, я Джен Эйр.
- Никто не поверит, каких хлопот и неприятностей стоил мне этот ребенок.
Взвалить на меня такое бремя! Сколько она мне причиняла огорчений каждый день, каждый час своим непонятным характером, своими вспышками раздражения и этой дикой манерой - следить за каждым моим движением.