Джорджиана извлекла носовой платок и целый час после этого судорожно сморкалась. Элиза продолжала оставаться холодной и бесстрастной и усердно занималась своим делом.
Великодушные чувства значат очень мало для некоторых людей, но здесь передо мной были два совершенно противоположных характера.
В одном было кислоты хоть отбавляй, зато другой был невыносимо пресен. Чувство без разума не слишком питательная еда; но и разум, не смягченный чувством, - горькая и сухая пища и не годится для человеческого потребления.
День клонился к вечеру. Было сыро и ветрено. Джорджиана заснула на диване, читая какой-то роман. Элиза ушла в новую церковь на богослужение. В отношении религии она была строгой формалисткой: никакая погода не могла удержать ее от аккуратнейшего выполнения того, что она считала своим религиозным долгом; что бы там ни было, она каждое воскресенье три раза бывала в церкви и в течение недели присутствовала на всех службах.
Я решила подняться наверх и посмотреть, как чувствует себя больная, которая была большую часть дня предоставлена самой себе: даже слуги не обращали на нее должного внимания, а нанятая сиделка, за которой никто не следил, пользовалась всяким случаем, чтобы выскользнуть из комнаты.
Правда, на Бесси можно было положиться, но у нее была своя семья, и она лишь изредка могла приходить в дом.
Как я и предполагала, возле больной никого не было. Сиделка отсутствовала. Миссис Рид лежала неподвижно, видимо, погруженная в забытье; ее изможденное лицо тонуло в подушках. Огонь в камине почти угас.
Я подложила углей, оправила постель и стала смотреть на ту, которая не могла меня видеть. Затем я подошла к окну.
Дождь хлестал по стеклам, ветер выл.
"Вот лежит человеческое существо, - думала я, - которому вскоре будут чужды все земные страсти.
Куда уйдет ее дух, ныне стремящийся покинуть свою земную оболочку? Куда он направится, получив, наконец, свободу?"
Погруженная в размышления об этой великой тайне, я вспомнила Элен Бернс и ее последние слова.
Мысленно я как будто все еще слышала незабвенный звук ее голоса, все еще видела ее бледное одухотворенное лицо, изможденные черты и далекий взгляд, когда она лежала недвижно на смертном ложе и шептала о своей надежде возвратиться на грудь божественного отца. В это время до меня донесся слабый голос!
- Кто это?
Я знала, что миссис Рид уже много дней не произносила ни слова. Неужели жизнь возвратилась к ней?
Я подошла к кровати.
- Это я, тетя Рид.
- Кто я? - последовал ответ.
- Кто вы? - Она смотрела на меня с удивлением и с некоторой тревогой, но взгляд ее был сознателен.
- Я вас не знаю. Где Бесси?
- Она у себя, тетя.
- Тетя, - повторила она.
- Кто зовет меня тетей?
Вы не из семьи Гибсонов, и все-таки я знаю вас - это лицо, эти глаза и лоб мне очень знакомы; ну да, вы похожи на... Джен Эйр!
Я промолчала. Я боялась вызвать нервное потрясение у больной, назвав себя.
- Да, - продолжала она, - боюсь, что это ошибка. Мое воображение обманывает меня.
Я хотела бы видеть Джен Эйр, потому нахожу сходство там, где его нет. Да и потом за восемь лет она, наверное, изменилась.
Я принялась мягко убеждать ее, что я и есть та, кого она хотела бы видеть. И убедившись, что она меня понимает и что сознание ее вполне ясно, я рассказала ей, как Бесси послала за мной своего мужа в Торнфильд.
- Я знаю, что очень больна, - сказала миссис Рид, помолчав.
- Несколько минут тому назад я хотела повернуться и почувствовала, что не могу двинуть ни одним членом.
Мне нужно облегчить душу перед смертью. То, что кажется нам пустяками, когда мы здоровы, лежит камнем на сердце в такие минуты, как сейчас.
Здесь ли сиделка, или мы с тобой одни в комнате?
Я успокоила ее, сказав, что мы одни.
- Так вот. Я вдвойне виновата перед тобой, и теперь очень сожалею об этом.
Первая моя вина в том, что я нарушила обещание, данное моему мужу: вырастить тебя как собственного ребенка; другая вина... - она смолкла.
- В конце концов, может быть, теперь это не так важно, - пробормотала она про себя. - И потом... я могу поправиться, стоит ли так унижаться перед ней?
Она сделала усилие, желая повернуться, но это ей не удалось. Выражение ее лица изменилось. Казалось, она прислушивается к чему-то в себе, что могло быть началом близящейся агонии.
- Да, с этим нужно покончить.
Передо мною вечность; лучше, если я скажу ей. Подойди к моему комоду, открой его и вынь письмо, которое ты там увидишь.
Я выполнила ее желание.
- Прочти письмо, - сказала она.
Оно не было пространным, и вот что оно содержало:
"Сударыня! Не будете ли вы так добры прислать мне адрес моей племянницы Джен Эйр и сообщить, как она живет?
Я намерен написать ей, чтобы она приехала ко мне на Мадейру.
Провидение благословило мои труды, и я приобрел состояние, а так как я не женат и бездетен, то хотел бы усыновить ее при своей жизни и завещать ей все, что после меня останется. Примите уверения, сударыня, и т. д. и т. д.
Джон Эйр. Мадейра".
Дата на письме показывала, что оно написано три года назад.
- Отчего я никогда не слышала об этом? - спросила я.
- Оттого, что я так возненавидела тебя, что была не в силах содействовать твоему благосостоянию.
Я не могла забыть, как ты вела себя со мной, Джен, ту ярость, с которой ты однажды на меня набросилась, твой тон, когда ты заявила мне, что ненавидишь меня больше всех на свете, твой недетский взгляд и голос, когда ты уверяла, что при одной мысли обо мне все в тебе переворачивается и что я обращаюсь с тобой жестоко и несправедливо.