Уильям Сомерсет Моэм Джейн (1923)

Хорошо помню, при каких обстоятельствах я впервые увидел Джейн Фаулер.

Только потому, что подробности той мимолетной встречи и сейчас так ярки, я и решаюсь положиться на свою память, иначе, признаюсь, трудно было бы поверить, что она не сыграла со мной злую шут­ку.

Незадолго до того я возвратился в Лондон из Китая, и меня позвала на чашку чаю миссис Тауэр.

Перед тем на миссис Тауэр напала страсть к перемене декораций — и с чисто женской беспощадностью она пожертвовала крес­лами, в которых многие годы так удобно располагалась, столами, шкафчиками, безделушками, на которых отды­хал ее глаз со времен замужества, картинами, привыч­ными за жизнь целого поколения, и предалась в руки специалиста.

В гостиной у нее не осталось ни единой вещицы, которая о чем-то ей напоминала бы или поче­му-то была дорога ее сердцу; и в тот день она пригласи­ла меня полюбоваться модной роскошью, в какой ныне пребывала.

Все, что только можно покрыть морилкой, было мореное, что морилке не поддается — раскрашено.

Все вещи оказались разностильные, но друг с другом пре­красно сочетались.

— Помните, какой у меня прежде тут был нелепый гарнитур? — спросила миссис Тауэр.

Сейчас занавеси были великолепные, но строгие, ди­ван крыт итальянской парчой, обивка кресла, в котором я сидел, расшита крестом.

Гостиная красива, роскошна без крикливости, оригинальна без вычурности, и однако мне здесь чего-то не хватало; вслух я ее похвалил, а мыс­ленно спросил себя, отчего мне куда приятней был до­вольно потертый ситец того высмеянного хозяйкой гар­нитура, акварели викторианской эпохи, которые столько лет были мне знакомы, и нелепые фигурки дрезденского фарфора, что украшали прежде каминную полку.

Чего же мне, спрашивается, недостает в этих комнатах, преобра­женных весьма полезным мастерством декораторов, по­думал я.

Может быть, души?

Но миссис Тауэр обвела все вокруг довольным взглядом.

— Как вам нравятся мои алебастровые лампы? — спро­сила она.

— От них такой мягкий свет.

— Признаться, я люблю освещение, при котором что-то видно, — улыбнулся я.

— Это так трудно сочетать с освещением, при кото­ром не слишком хорошо видно хозяйку, — засмеялась миссис Тауэр.

Я понятия не имел, сколько ей лет.

Когда я был совсем молод, она была уже замужем и много старше меня, но теперь обходилась со мной, как со сверстни­ком.

Она всегда повторяла, что не делает секрета из сво­его возраста — ей сорок, — и прибавляла с улыбкой, что все женщины себе пять лет убавляют.

Она не пыта­лась скрыть, что красит волосы (очень приятного каш­танового цвета, чуть отливающего медью), — красит потому, поясняла она, что волосы отвратительны, пока седеют, а когда сделаются совсем белые, она их красить перестанет.

— Тогда все начнут говорить, какое у меня молодое лицо.

А пока что она и лицо подкрашивала, хотя и очень осторожно, и ее глаза были так хороши в значительной мере по милости искусства.

Она была красивая женщина, изысканно одевалась и в приглушенном алебастровыми лампами свете выглядела ни на день не старше тех соро­ка, которые сама себе давала.

— Выдержать ничем не прикрытый блеск электриче­ской лампочки в тридцать две свечи я могу только за сво­им туалетным столиком, — прибавила она с насмешливой прямотой.

— Там он нужен, чтобы сперва сказать мне гнусную правду, а потом помочь ее исправить.

Мы премило посплетничали об общих знакомых, и миссис Тауэр сообщила мне о новейших скандальных со­бытиях.

После скитаний в дальних краях очень приятно было сидеть в удобном кресле перед пылающим ками­ном, у прелестного столика с прелестным чайным серви­зом, и разговаривать с привлекательной, интересной со­беседницей.

Она обращалась со мной, как с блудным сы­ном, вернувшимся после многих похождений, и намерена была окружить меня вниманием.

Она очень гордилась своими зваными обедами и гостей, гармонирующих друг с другом, подбирала с не меньшим тщанием, чем превос­ходное меню; едва ли не всякий приглашенный на один из таких вечеров радовался ему, как празднику.

Вот и сей­час она назначила день и спросила, с кем я хотел бы встре­титься.

— Только об одном должна вас предупредить.

Если Джейн Фаулер будет еще в Лондоне, мне придется вечер отложить.

— А кто такая Джейн Фаулер? — спросил я.

Миссис Тауэр хмуро улыбнулась.

— Джейн Фаулер — мой тяжкий крест.

— Вот как!

— Помните, пока я не обставила все заново, у меня в комнате на фортепьяно стояла фотография — женщина в узком платье с узкими рукавами и золотым медальоном, волосы зачесаны назад, весь лоб открыт и видны уши, довольно курносая и па носу очки?

Так вот, это и есть Джейн Фаулер.

— В те стародавние времена у вас в комнате было столько фотографий, — неопределенно сказал я.

— Как вспомню о них, меня дрожь пробирает.

Я их все сложила в большущий пакет и отправила на чердак.

— Так кто же такая Джейн Фаулер? — опять с улыб­кой спросил я.

— Моя золовка.

Сестра моего мужа, была замужем за фабрикантом на севере.

Она уже много лет вдовеет и очень богата.

— А почему она ваш тяжкий крест?

— Она почтенная старомодная провинциалка.

Вы­глядит на двадцать лет старше меня — и готова первому встречному сообщить, что мы вместе учились в школе.

В ней необычайно сильны родственные чувства, а из родни у нее в живых осталась одна я, и она безгранично мне предана.