— Что ты, Гилберт, я не могу.
Она посмотрела на мужа, и его волнение, волнение истинного художника, вызвало у нее улыбку.
Он так с ней мил, надо постараться доставить ему удовольствие.
— Я попробую, — сказала она.
Пошли к оптику, подобрали монокль нужного размера, и, едва Джейн бойко его примерила, Гилберт захлопал в ладоши.
И тут же, к изумлению продавца, расцеловал ее в обе щеки.
— Ты выглядишь чудесно! — воскликнул он.
Итак, они отправились в Италию и провели несколько счастливых месяцев, изучая зодчество Возрождения и барокко.
Джейн не только привыкла к своему новому облику, но убедилась, что он ей нравится.
Поначалу она немного робела, когда люди оборачивались и смотрели во все глаза, едва она входила в ресторан какого-нибудь отеля, ведь прежде никто и не думал на нее смотреть, однако вскоре оказалось, что это даже приятно.
Светские дамы подходили и спрашивали, откуда у нее такое платье.
— Вам нравится? — скромно говорила она.
— Этот фасон для меня придумал мой муж.
— Если не возражаете, я хотела бы его скопировать.
Конечно, Джейн многие годы жила тихо и уединенно, однако она отнюдь не лишена была истинно женских чувств.
Ответ был у нее наготове:
— Прошу извинить, но мой муж очень требователен, он и слышать не хочет, чтобы кто-то одевался так же, как я.
Он хочет, чтобы я была совсем особенной.
Она думала, что, услыхав такие слова, над ней станут смеяться, но никто не смеялся, ей отвечали только:
— Да, конечно, это очень понятно.
Вы и правда совсем особенная.
Но Джейн видела, они стараются запомнить, как она одета, и почему-то ее это злило.
Впервые в жизни она одевается не как все, так с какой стати другие непременно хотят одеваться, как она!
— Гилберт, — сказала она с необычной для нее резкостью, — в другой раз, когда будешь придумывать для меня фасон, придумай так, чтобы никто не мог его перенять.
— Для этого есть только один способ: придумать такие платья, какие можешь носить ты одна.
— А ты можешь такое придумать?
— Да, если ты согласишься кое-что для меня сделать.
— Что же?
— Постричься.
Думаю, тут Джейн впервые заартачилась.
Она с юности очень гордилась своими густыми, длинными волосами; остричься — шаг непоправимый.
Поистине это значит сжечь свои корабли.
Для нее это была не первая нелегкая жертва, напротив — последняя, но она решилась («Я знаю, Мэрион сочтет меня круглой дурой, и мне уже никогда больше нельзя будет показаться в Ливерпуле», — сказала она), — и когда, возвращаясь в Англию, они остановились в Париже, Гилберт повел Джейн (ей чуть не стало дурно, так неистово колотилось сердце) к лучшему в мире парикмахеру.
Из салона этого искусника она вышла с элегантной, вызывающе дерзкой головкой в крутых седеющих кудрях.
Пигмалион довершил свое чудесное творение: Галатея ожила.
— Да, — сказал я, — но это еще не объясняет, почему Джейн сегодня оказалась среди герцогинь, министров и прочих знаменитостей и почему за столом она восседает между хозяином дома и адмиралом.
— Джейн славится юмором, — сказала миссис Тауэр.
— Разве вы не видите, как все смеются, что бы она ни сказала?
Теперь уже не оставалось сомнений, сердце миссис Тауэр полно горечи.
— Когда Джейн написала мне, что они вернулись из свадебного путешествия, я сочла своим долгом пригласить их к обеду.
Подумала — не слишком это приятно, но так надо.
Я знала, скука будет смертная, и не хотела загубить вечер кому-то, кем по-настоящему дорожу.
С другой стороны, мне не хотелось, чтобы Джейн вообразила, будто я не знакома с приятными людьми.
Вы ведь знаете, я никогда не приглашаю больше восьми человек, а тут подумала, может быть, лучше позвать двенадцать.
Тогда я была очень занята и с Джейн до назначенного вечера не виделась.
Она немножко опоздала — это была уловка Гилберта — и заявилась последней.
Я чуть не упала, до того была ошеломлена.
Перед нею все женщины показались старомодными провинциалками.
Я себя почувствовала какой-то размалеванной халдой.
Миссис Тауэр глотнула шампанского.