Он явно не собирался сдвинуться с места, и Джейн, обменявшись со мной рукопожатием, представила меня ему.
— Вы знакомы с сэром Реджинальдом Фробишером?
Завязалась беседа.
Джейн была все та же, какую я знал прежде, простая душа, искренняя, бесхитростная, но при таком фантастическом облике любое ее слово приобретало особую пикантность.
Вдруг я поймал себя на том, что неудержимо хохочу.
Джейн что-то сказала, разумно и кстати, но ничуть не пытаясь острить, и однако ее манера говорить и добродушный взгляд через монокль были поистине неотразимы.
Мне стало легко и весело.
На прощание она сказала:
— Если у вас нет занятия поинтереснее, приходите к нам вечером во вторник.
Гилберт будет вам очень рад.
— Когда он пробудет в Лондоне месяц, он поймет, что ничего интереснее нет и быть не может, — заметил адмирал.
Итак, во вторник, но довольно поздно, я отправился к Джейн.
Общество, которое я там застал, признаться, меня удивило.
Не часто собираются вместе столько видных писателей, художников и политических деятелей, артистов, знатных дам и выдающихся красавиц; миссис Тауэр сказала правду, прием был великолепный; с тех пор как продан был Стаффорд-Хаус, я в Лондоне ничего подобного не видел.
Никаких особых развлечений не предлагалось.
Стол был хорош, но не роскошен.
От Джейн, как всегда, веяло спокойным довольством; по-моему, она не слишком старалась занимать гостей, но все явно чувствовали себя прекрасно, вечер прошел приятно и весело, разъехались только в два часа ночи.
После этого я постоянно виделся с Джейн.
Я не только часто бывал у нее в доме, но встречал ее повсюду, редкий прием теперь обходился без Джейн Нэйпир.
Сам я любитель юмора и все пытался понять, в чем секрет ее своеобразного дарования.
Повторить, что она говорила, невозможно, ведь шутки, подобно некоторым винам, не переносят путешествий.
Она нисколько не язвила.
Не блистала находчивостью.
В ее замечаниях не было яда, в метких ответах — колкости.
Кое-кто думает, что суть остроумия не в краткости, а в двусмысленности, но Джейн ни разу не произнесла ничего такого, что вогнало бы в краску викторианскую добродетель.
По-моему, юмор Джейн был бессознательным и, уж во всяком случае, непосредственным.
Он порхал мотыльком с цветка на цветок, повинуясь лишь своей прихоти, не ведая ни метода, ни расчета.
Многое зависело от того, как она говорит и как выглядит.
Тонкость юмора подчеркивалась вызывающе причудливым обликом — творением Гилберта, но облик — это еще далеко не все.
Разумеется, сейчас Джейн вошла в моду, и люди начинали смеяться, стоило ей открыть рот.
Никого уже не удивляло, что Гилберт женился на женщине много старше его.
Все видели: у Джейн возраст не имеет значения.
Все считали, что этому малому чертовски повезло.
Тот самый адмирал процитировал мне строки Шекспира:
«Ее разнообразью нет конца. Пред ней бессильны возраст и привычка».
Гилберт был в восторге от ее успеха.
Я узнал его поближе, и он мне нравился.
Никакой он был не негодяй и не охотник за богатым приданым.
Он не только безмерно гордился своей Джейн, но всей душой был ей предан.
Относился к ней с трогательной добротой.
Оказалось, это очень милый и совершенно бескорыстный молодой человек.
— Ну, что вы теперь скажете о Джейн? — однажды спросил он меня победоносно, прямо как мальчишка.
— Право, не знаю, кто из вас большее чудо, вы или она, — ответил я.
— Да нет, при чем тут я?
— Чепуха.
Неужели, по-вашему, я так глуп и не понимаю, что вы, и только вы, сделали Джейн такой, какая она есть.
— Я увидел в ней то, что не бросалось всем и каждому в глаза, вот и вся моя заслуга.
— Я могу понять, что вы подметили, как показать необычность ее внешнего облика, но растолкуйте мне, как вы умудрились сделать ее остроумной?
— А я всегда считал, что ее шуточки просто уморительны.
Она всегда была остроумна.