Уильям Сомерсет Моэм Джейн (1923)

И еще я заметил на редкость красивую посадку головы.

— Сказала вам Мэрион, какая у меня новость? — об­ратилась ко мне миссис Фаулер с поистине чарующей улыбкой, словно к давнему доброму другу.

— Поздравляю вас, — сказал я.

— Подождите поздравлять, поглядите сперва на мое­го молодого человека.

— Как мило, что ты называешь жениха своим моло­дым человеком, — улыбнулась миссис Тауэр.

Глаза миссис Фаулер весело блеснули за несуразны­ми очками.

— Не думай, что увидишь дряхлого старца.

Не хочешь же ты, чтобы я вышла за развалину, который уже стоит одной ногой в гробу?

Только этими словами она и предупредила нас.

Да и не осталось времени на разговоры, дворецкий распахнул дверь и громко объявил:

— Мистер Гилберт Нэйпир.

Вошел молодой человек в отлично сшитом смокин­ге.

Худощавый, невысокий, со светлыми чуть вьющи­мися от природы волосами, синеглазый, без бороды и усов.

Не то чтобы очень хорош собой, но лицо славное, приветливое.

Возможно, лет через десять оно покроет­ся морщинами и поблекнет, но сейчас перед нами был юнец, свеженький, чистенький, цветущий.

Уж конечно, не старше двадцати четырех лет.

Сперва я подумал: на­верно, это сын нареченного Джейн (а я и не знал, что жених — вдовец) явился сказать, что из-за внезапного приступа подагры папаша не может прибыть к обеду.

Но его глаза тотчас обратились к Джейн, лицо просия­ло, и он направился к ней, протянув руки.

С застенчи­вой улыбкой она подала ему обе руки и обернулась к невестке:

— Это мой молодой человек, Мэрион.

Он протянул руку.

— Надеюсь вам понравиться, миссис Тауэр, — сказал он.

— Джейн сказала мне, что у нас в целом свете нет родных, кроме вас.

Стоило в эту минуту посмотреть на миссис Тауэр.

Я невольно восхищался, наблюдая, как мужественно вос­питанность и светские привычки одерживают победу над истинно женской натурой.

Лишь на миг не сумела она скрыть изумление, потом отчаяние и тотчас же, совладав с собой, изобразила на лице любезность и радушие.

Но явно не находила слов.

Естественно, Гилберт несколько смутился, я тоже не знал, что сказать, только изо всех сил старался удержаться от смеха.

Одна миссис Фаулер сохра­няла полнейшее спокойствие.

— Конечно, он тебе понравится, Мэрион.

Он обожа­ет вкусно поесть.

— И обернулась к молодому человеку: — Обеды Мэрион славятся на весь Лондон.

— Я знаю, — лучезарно улыбнулся он.

Миссис Тауэр поспешила ответить что-то подобаю­щее случаю, и мы спустились в столовую.

Эта трапеза за­печатлелась в моей памяти как изысканнейшая комедия.

Миссис Тауэр явно не могла понять — то ли парочка про­сто ее разыгрывает, то ли Джейн нарочно скрывала воз­раст своего жениха, чтобы поставить ее, Мэрион, в ду­рацкое положение.

Но ведь Джейн никогда не шутила, а на недобрую выходку просто не способна.

Миссис Тауэр изумлялась, досадовала, недоумевала.

И все же овладела собой — ни за что не позволит она себе забыть, что она хозяйка и должна принять гостей, как положено.

Она оживленно поддерживала беседу, а я спрашивал себя, за­мечает ли Гилберт Нэйпир, каким жестким, враждебным взглядом, наперекор маске дружелюбия, она на него смот­рит.

Она его оценивала.

Пыталась проникнуть в тайники его души.

Я видел, все в ней кипит, искусно подкрашен­ные щеки ее пылали от гнева.

— У тебя прекрасный румянец, Мэрион, — заметила Джейн ласково.

— Я очень спешила, переодеваясь к обеду.

Боюсь, я излишне подкрасилась.

— Разве это краска?

Я думала, у тебя естественный цвет лица.

Иначе я ничего не сказала бы.

— Она мимо­летно, робко улыбнулась Гилберту.