Уильям Сомерсет Моэм Джейн (1923)

От мис­сис Тауэр не ускользнуло мое замешательство, и она была достаточно умна, чтобы прочитать мои мысли.

Она натя­нуто улыбнулась.

— Посмотрите, кто сидит слева от хозяина.

Я посмотрел.

Странно, женщина эта, решительно ни на кого не похожая, бросилась мне в глаза, едва я пере­ступил порог переполненной гостиной.

И в ее взгляде мелькнуло что-то, словно она меня узнала, а меж тем, по-моему, я видел ее впервые.

Явно не молода, в темных волосах густая проседь; они коротко подстрижены, под­виты, и крутые кудри, точно шлем, подчеркивают краси­вую форму головы.

Эта женщина и не притворяется мо­лодой: на лице, не в пример прочим дамам, ни следа крас­ки, пудры и губной помады.

Румяное, загорелое, оно не так уж и красиво, но приятна именно его естественность, свободная от ухищрений косметики.

И при таком лице поразительной белизны плечи.

Плечи просто великолеп­ны.

Такими могла бы гордиться и тридцатилетняя жен­щина.

Но одета она потрясающе.

Не часто мне случалось видеть столь смелый наряд.

Платье очень открытое и, по тогдашней моде, короткое, черное с желтым; чуть ли не маскарадный костюм — и однако очень ей к лицу; на любой другой женщине оно было бы невозможно, а на ней выглядит просто, будто от природы данная оболочка.

И дополняет впечатление ничуть не напускной оригиналь­ности и совсем не нарочитой чудаковатости монокль на широкой черной ленте.

— Не станете же вы меня уверять, что это и есть ваша золовка, — ахнул я.

— Это Джейн Нэйпир, — ледяным тоном ответила миссис Тауэр.

В эту минуту Джейн заговорила.

Хозяин дома повер­нулся к ней, заранее улыбаясь.

Ее сосед слева, седой, лы­соватый, с умным тонким лицом, подался вперед и об­ратился в слух, двое напротив перестали беседовать друг с другом и тоже внимательно слушали.

Джейн договорила — и все слушатели разом откинулись на стульях и разразились хохотом.

Человек, сидевший напротив мис­сис Тауэр, обратился к ней через стол; я его узнал, это был известный государственный муж.

— Ваша золовка отпустила новую шуточку, миссис Тауэр, — сказал он.

Моя соседка улыбнулась:

— Она неподражаема, правда?

— Сейчас я выпью шампанского, и, ради всего свято­го, объясните мне, что произошло, — сказал я.

Итак, вот что я понял из рассказа миссис Тауэр.

В начале медового месяца Гилберт водил Джейн по разным парижским портным и предоставил ей выбирать одеяния по своему вкусу, но уговорил ее обзавестись еще и двумя-тремя нарядами, фасон которых изобрел сам.

Оказалось, у него на это особый дар.

И он нашел для Джейн искус­ную камеристку-француженку.

В обиходе Джейн никогда не бывало ничего подобного.

Чинила она свою одежду сама, а если надо было принарядиться, призывала на по­мощь горничную.

Платья, фасон которых изобрел для нее Гилберт, ничуть не походили на все, что Джейн носила прежде; но он был осторожен, действовал шаг за шагом, не спеша, и, чтобы доставить ему удовольствие, она, хоть и не без опаски, стала чаще одеваться по его вкусу.

Ра­зумеется, придуманные им платья невозможно было на­деть на привычные ей необъятные нижние юбки, и, по­боров сомнения и страхи, она от этой части туалета от­казалась.

— И теперь, не угодно ли, она только и надевает то­ненькое шелковое трико, — сказала миссис Тауэр и фырк­нула, по-моему, весьма неодобрительно.

— Чудо, что она в свои годы еще не простудилась насмерть.

Гилберт и камеристка-француженка учили Джейн но­сить новые наряды, и, против ожиданий, она оказалась очень способной ученицей.

Француженка пылко восхи­щалась руками и плечами мадам.

Просто стыд и срам пря­тать такую красоту.

— Подождите немножко, Альфонсина, — сказал Гил­берт.

— В следующий раз я придумаю для платьев мадам такой покрой, чтобы не скрывать ее достоинств.

Конечно, все портили ужасные очки.

Невозможно хо­рошо выглядеть, когда на тебе очки в золотой оправе.

Гил­берт попробовал роговые.

Покачал головой.

— Это подошло бы молодой девушке, — сказал он.

— Тебе очки не по возрасту, Джейн.

— И вдруг его осени­ло: — Ага, придумал!

Ты должна носить монокль.