Она была полная, но некрепкого сложения, держалась скромно и просто. Лицо у нее было открытое, большие глаза смотрели терпеливо и кротко, и в них таилась тень скорби, понятной лишь тем, кому случалось участливо заглянуть в лицо беспомощного, подавленного горем бедняка.
Нетрудно было понять, откуда взялись у ее дочери робость и застенчивость, которые теперь заставляли ее держаться позади матери и с притворным равнодушием смотреть в сторону.
В характере этой девушки воображение, природная чуткость и впечатлительность неразвитого, но поэтического ума, унаследованные от матери, сочетались с отцовской серьезностью и уравновешенностью.
Женщин этих привела сюда нужда.
Они казались таким трогательным воплощением честной бедности, что вызвали сочувствие даже у портье.
— А какую работу вы ищете? — спросил он.
— Может, вам нужно где прибрать или что почистить, — несмело ответила мать.
— А еще я могу мыть полы.
Дочь при этих словах поежилась — не то, чтобы ей не хотелось работать, но было горько, что люди поймут, какая крайность заставляет их браться за черную работу.
Портье, как подобает мужчине, был тронут горем красивой девушки.
Что и говорить, из-за ее наивности и беспомощности их доля казалась еще более тяжкой.
— Подождите минуту, — сказал он и, пройдя в контору, подозвал старшую горничную.
В отеле действительно нашлась работа.
Главная лестница и вестибюль оставались неубранными, так как постоянная поломойка получила расчет.
— Это ее дочка? — спросила старшая горничная, издали глядя на женщин.
— Похоже на то.
— Что ж, пускай сегодня же принимаются за работу.
Девушка, наверное, будет помогать?
— Поговорите со старшей горничной, приветливо сказал портье, вернувшись к своей конторке.
— Пройдите вот сюда. — Он указал на дверь рядом.
— Там с вами договорятся.
Сцену эту можно назвать трагическим завершением долгой череды несчастий и неудач, которые постигли Уильяма Герхардта, стеклодува по профессии, и его семью.
Этот человек потерял работу — такие превратности судьбы хорошо знакомы бедным труженикам — и теперь с трепетом встречал каждое утро, не зная, что принесет новый день ему, его жене и шестерым детям, ибо их хлеб насущный зависел от прихоти случая.
Сам Герхардт был прикован болезнью к постели.
Его старший сын, Себастьян, или Басс, как называли его приятели, работал подручным в местных вагоностроительных мастерских, но получал только четыре доллара в неделю, Дженевьеве, старшей дочери, минуло восемнадцать, но ее до сих пор не обучили никакому ремеслу.
У Герхардта были и еще дети — четырнадцатилетний Джордж, двенадцатилетняя Марта, десятилетний Уильям и восьмилетняя Вероника; они были еще слишком малы, чтобы работать, и всех их надо было прокормить.
Единственным достоянием и подспорьем семьи был принадлежавший Герхардту дом, да и тот заложен за шестьсот долларов.
Герхардт занял эти деньги в то время, когда истратив свои сбережения на покупку дома, задумал пристроить к нему еще три комнаты и веранду, чтобы семье жилось просторнее.
До полного расчета по закладной оставалось еще несколько лет, но настали такие тяжелые времена, что пришлось истратить и небольшую сумму, отложенную для уплаты основного долга, и взнос в счет годовых процентов.
Теперь Герхардт был совершенно беспомощен и сознавал, что положение его отчаянное; доктор прислал счет, проценты по закладной не выплачены, давно пора расплатиться с мясником, с булочником — оба они, полагаясь на его безукоризненную честность, верили ему в долг до последней возможности… Все это терзало и мучило его и мешало справиться с недугом.
Миссис Герхардт отнюдь не была малодушной женщиной.
Она стала брать белье в стирку, когда удавалось найти клиентов, а в остальное время шила и чинила одежду детей, собирала их в школу, стряпала, ухаживала за больным мужем и, случалось, плакала.
Нередко она отыскивала какую-нибудь новую бакалейную лавку — каждый раз все дальше и дальше от дома — и, заплатив для начала наличными, покупала в кредит до тех пор, пока другие лавочники не предостерегали легковерного благотворителя.
Кукуруза была дешевле всего.
Миссис Герхардт варила полный котел, и этой еды, чуть ли не единственной, хватало на целую неделю.
Каша из кукурузной муки тоже была лучше, чем ничего, а если в нее удавалось подбавить немного молока, это было уже почти пиршество.
Жареная картошка считалась у Герхардтов самым роскошным блюдом, кофе — редким лакомством.
Уголь они подбирали, бродя с ведрами и корзинами по запутанным путям соседнего железнодорожного депо.
Дрова добывались во время таких же походов на ближайшие лесные склады.
Так они перебивались со дня на день, в ежечасной надежде, что отец поправится и что возобновится работа на стекольном заводе.
Но приближалась зима, и Герхардтом все сильнее овладевало отчаяние.
— Я непременно должен поскорее выпутаться из этой истории, — то и дело повторял упрямый немец; его маловыразительный голос бессилен был передать гложущую его тревогу.
В довершение всех несчастий маленькая Вероника заболела корью, и несколько дней ее жизнь была в опасности.
Мать забросила все дела, не отходила от ребенка и молилась.
Доктор Элуонгер, движимый сочувствием, ежедневно навещал больную.
Лютеранский священник, пастор Вундт, являлся с утешениями от лица святой церкви.
Оба они вносили в дом дух мрачного ханжества.
Это были облаченные во все черное посланцы высших сил.
Миссис Герхардт думала, что теряет девочку, и скорбно бодрствовала у ее постели.
Через три дня опасность миновала, но в доме не было ни куска хлеба.