Вероника и Уильям бунтовали.
Они отказывались бросить школу и идти работать, видимо, предпочитая жить на деньги, добытые, как уже давно решил Герхардт, нечестным путем.
Он почти не сомневался в том, каковы истинные отношения Дженни и Лестера.
Сначала он поверил, что они женаты, но, видя, как Лестер месяцами не вспоминает о Дженни, как покорно она бежит к нему по первому зову, как боится рассказать ему про Весту, он постепенно убеждался в обратном.
Он не был на свадьбе дочери, не видел ее брачного свидетельства.
Она, конечно, могла выйти замуж после отъезда из Кливленда, но Герхардту в это не верилось.
Он был теперь до крайности угрюм и сварлив, и детям становилось все труднее жить с ним.
Вероника и Уильям капризничали и дулись.
Им не нравилось, что, когда Марта вышла замуж и уехала, отец взял расходы по дому в свои руки.
Он ворчал, что дети слишком много тратят на одежду и развлечения, упорно твердил, что необходимо перебраться в другой дом, поменьше, а из денег, которые присылала Дженни, всякий раз удерживал часть для каких-то непонятных им целей.
Герхардт и в самом деле откладывал деньги: он задумал со временем выплатить Дженни все, что получил от нее.
Он полагал, что жить на ее деньги грешно, а из своего ничтожного заработка был, конечно, неспособен с ней рассчитаться.
Его грызла мысль, что если бы другие дети исполняли свой долг по отношению к нему, он не был бы вынужден на старости лет принимать подаяние от дочери, которая при всех своих достоинствах все же ведет неправедную жизнь.
И домашние ссоры не прекращались.
Наконец, как-то зимой Джордж внял жалобам брата и сестры и согласился взять их к себе с условием, что они будут работать.
Герхардт сперва растерялся, но затем предложил им забрать мебель и отправиться куда угодно.
Такое великодушие с его стороны пристыдило их, и они даже заикнулись о том, что, может, и он стал бы жить с ними, но Герхардт наотрез отказался.
Он пойдет на фабрику, где работает сторожем, и попросит у мастера разрешения спать на каком-нибудь чердаке.
На фабрике его любят, ему доверяют.
К тому же это будет экономнее.
Так он сгоряча и поступил, и в долгие зимние ночи можно было увидеть одинокого старика, караулящего на пустынной улице, далеко от оживленных центральных кварталов.
Ему отвели угол на чердаке склада, стоявшего в стороне от фабрики с ее сутолокой и шумом.
Здесь он спал днем, после работы.
Перед вечером он выходил пройтись либо к центру города, либо по берегу Кихоги, либо к озеру.
Он тихо брел, заложив руки за спину, задумчиво склонив голову.
Иногда он разговаривал сам с собою; его удрученное состояние изредка прорывалось в горьких словах:
«Поди ж ты!» или
«Тьфу, пропасть!»
С наступлением темноты он занимал свой пост у ворот фабрики.
Питался он по соседству, в закусочной для рабочих, которую считал самым подходящим для себя местом.
Размышления старого немца бывали обычно отвлеченного или чрезвычайно мрачного свойства.
Что такое жизнь?
Столько усилий, столько забот и горя, а в конце концов что остается?
И где — то, чего больше нет?
Люди умирают и уже никак не общаются с живыми.
Взять хотя бы его жену.
Она умерла, а куда отлетел ее дух?
Однако Герхардт еще крепко держался за привычные с детства церковные догматы.
Он верил, что есть ад и что грешники после смерти попадают туда.
Ну, а миссис Герхардт?
А Дженни?
По его мнению, обе они были повинны в тяжких грехах.
Он верил и в то, что праведников ждет райское блаженство.
Но где эти праведники?
У миссис Герхардт было доброе сердце.
Дженни — само великодушие.
А его сын Себастьян?
Себастьян — хороший мальчик, но сердце у него черствое, а сыновней любви нет и в помине.
Марта честолюбива, думает только о себе.
Выходит, что все дети, кроме Дженни, — эгоисты.