— Да, Лестер совсем не бережлив, — сказала она.
Герхардт унес спички в подвал.
Хотя бы сжечь их в плите — и то будет толк.
Он мог бы раскуривать ими свою трубку, но гораздо удобнее для этого были старые газеты, а их набирались целые кипы, что опять-таки свидетельствовало о расточительной натуре хозяина дома.
Герхардт сокрушенно качал головой. Ну как тут работать!
Все против него.
Но он не складывал оружия и не оставлял попыток пресечь это греховное мотовство.
Сам он соблюдал строжайшую экономию.
Года два носил по воскресеньям перешитый черный костюм Лестера, на который тот в свое время ухлопал уйму денег.
Носил его старую обувь, храбро делая вид, что она ему по ноге, и его галстуки, но только черные, других Герхардт не любил.
Он и рубашки Лестера стал бы носить, если бы умел их перешить себе по росту, а нижнее белье отлично приспосабливал для собственного употребления, пользуясь дружескими услугами кухарки.
О носках и говорить нечего.
Таким образом, на одежду Герхардта не тратилось ни цента.
Другие вещи, уже отслужившие Лестеру — башмаки, рубашки, костюмы, галстуки, воротнички, — он хранил неделями, месяцами, а затем с мрачной решимостью приводил в дом портного или старьевщика, которому и продавал все это добро, немилосердно набивая цену.
Он держался того мнения, что все скупщики старого платья — пауки-кровососы и ни одному их слову нельзя верить.
Все они врут.
Жалуются на бедность, а сами купаются в деньгах.
Герхардт своими глазами в этом убедился — он прослеживал старьевщиков и видел, как они поступают с купленными у него вещами.
— Мерзавцы! — негодовал он.
Предлагают десять центов за пару башмаков, а сами выставляют эту пару в своей лавчонке за два доллара.
Разбойники, да и только!
Могли бы дать мне хоть доллар.
Дженни улыбалась.
Только она и выслушивала его жалобы, — на сочувствие Лестера Герхардт не рассчитывал.
Свои собственные гроши он почти целиком жертвовал на церковь, и пастор считал его образцом смирения, нравственности, благочестия — словом, воплощением всех добродетелей.
Итак, несмотря на зловещий ропот людской молвы, эти годы оказались самыми счастливыми в жизни Дженни.
Лестер, хоть его порой и одолевали сомнения относительно правильности избранного им пути, был неизменна ласков и внимателен к ней и казался вполне довольным своей семейной жизнью.
— Все в порядке? — спрашивала она, когда он к вечеру возвращался домой.
— Разумеется! — отвечал он и, мимоходом потрепав ее по щеке, шел с ней в комнаты, в то время как проворная Жаннет вешала на место его пальто и шляпу.
Зимой они усаживались в библиотеке перед огромным камином.
Весною, летом и осенью Лестер предпочитал веранду, с которой открывался красивый вид на лужайки сада и тихую улицу. Здесь он закуривал свою предобеденную сигару, а Дженни, сидя на ручке его кресла, гладила его по голове.
— Волосы у тебя совсем не поредели, — говорила она. — Ты доволен? Или журила его:
— Что это ты морщишь лоб?
Разве можно?
И почему ты сегодня утром не переменил галстук?
Я ведь тебе приготовила новый.
— Забыл, — отвечал он и разглаживал морщины на лбу или со смехом предсказывал, что скоро у него будет огромная лысина.
В гостиной, в присутствии Весты и Герхардта, Дженни бывала с ним так же ласкова, но более сдержанна.
Она любила игры и головоломки — шарики под стеклом, ребусы, настольный бильярд.
Лестер тоже участвовал в этих нехитрых развлечениях.
Иногда он по часу просиживал над какой-нибудь головоломкой.
Дженни справлялась с ними необыкновенно ловко и бывала горда и счастлива, когда он обращался к ней за помощью.
Если же он непременно хотел разрешить загадку сам, она молча наблюдала за ним, обняв его за шею и прижавшись подбородком к его плечу.
Ему это нравилось, он наслаждался любовью, которую она так щедро на него изливала, и не уставал любоваться ее молодостью и красотой.
С Дженни он сам чувствовал себя молодым, а больше всего в жизни страшило Лестера наступление бессмысленной старости.
Он часто говорил: — Я хочу остаться молодым или умереть молодым. И Дженни понимала его.
Любя Лестера, она теперь и сама была довольна, что настолько моложе его.
Особенно радовала Дженни растущая привязанность Лестера к Весте.
Вечерами они часто собирались в библиотеке. Веста, сидя за огромным столом, готовила уроки. Дженни шила. Герхардт читал свои нескончаемые немецкие газеты.
Старика огорчало, что Весте не разрешают учиться в приходской церковной школе при лютеранской церкви, а Лестер об этом и слышать не хотел.