— Чтобы ее учили какие-то немцы? Вот еще! — заявил он, когда Дженни рассказала ему о заветном желании старика.
Скажи ему, пусть оставит ее в покое.
Иногда им бывало вчетвером особенно хорошо.
Лестер любил подразнить семилетнюю школьницу. Зажав ее между коленями, он принимался выворачивать на изнанку простые истины, наблюдая, как сознание девочки воспринимает его парадоксы.
— Что такое вода? — спрашивал он и, услышав ответ «Это то, что мы пьем», — удивленно раскрывал глаза и продолжал допытываться: — Хорошо, но что это такое, не знаешь?
Чему вас после этого учат в школе?
— Но мы же пьем воду? — не сдавалась Веста.
— Пьем-то пьем, а что такое вода, ты не знаешь.
Спроси учительницу, может быть, она тебе скажет. И он предоставлял малышке ломать себе голову над трудной задачей.
Пищу, посуду, платье девочки — Лестер все готов был разложить на химические элементы, и Веста, смутно подозревая что-то иное за внешней оболочкой знакомых предметов, стала даже побаиваться его.
Утром, перед уходом в школу, она приходила показаться Лестеру, потому что он очень придирчиво относился к ее внешности.
Он хотел всегда видеть ее нарядной, с огромным голубым бантом в волосах, велел обувать ее то в туфельки, то в высокие башмачки, смотря по сезону, и, одевая ее, выбирать оттенки, подходящие к ее цвету лица и характеру.
— У девочки веселый, легкий нрав, — сказал он однажды.
— Не надевай не нее ничего темного.
Дженни поняла, что и в этом вопросе следует советоваться с Лестером, и часто говорила дочери:
— Беги, покажись дяде.
Веста являлась и начинала кружиться перед ним, приговаривая:
— Смотри!
— Так, так.
Все в порядке.
Можешь идти. И она убегала.
Он стал прямо-таки гордиться Вестой. Выезжая по воскресеньям на прогулку, он всегда сажал ее между собой и Дженни; он настоял, чтобы девочку отдали учиться танцам, и Герхардт был вне себя от горя и ярости.
— Грех-то какой! — жаловался он Дженни.
— Только дьявола тешить!
Танцевать ей нужно!
К чему?
Чтобы из нее вышла какая-нибудь вертушка, чтобы мы же потом ее стыдились?
— Ну что ты, папа, — возражала Дженни.
— Ничего в этом страшного нет.
Школа очень хорошая.
Лестер говорит, что Весте полезно поучиться.
— Ох, уж этот Лестер!
Много он понимает в том, что полезно ребенку.
Сам в карты играет, виски пьет!
— Тише, тише, папа, не надо так говорить, — унимала его Дженни.
— Лестер хороший человек, ты сам это знаешь.
— Кое в чем хороший, да не во всем.
Ох, не во всем!
И он уходил, недовольно кряхтя.
В присутствии Лестера он помалкивал, а Веста делала с ним что хотела.
— Дедушка, — говорила она, дергая его за рукав или гладя по жесткой щеке, и Герхардт таял.
Он был бессилен перед ее лаской, что-то подступало у него к горлу и душило его.
— Знаю я тебя, озорница, — говорил он.
А Веста, бывало, щипнет его за ухо.
— Перестань, — ворчал он.
— Хватит баловаться.
Но всякий мог заметить, что Веста переставала лишь тогда, когда ей самой надоедало шалить.
Герхардт обожал девочку и выполнял малейшее ее желание. Он был ее покорным рабом.
Глава XXXIX
Все это время недовольство семьи Лестера, вызванное его беспорядочным образом жизни, продолжало расти.