Она старалась успокоиться, совладать со своими чувствами, но слезы снова и снова навертывались ей на глаза. То были слезы негодования.
Зачем ее преследуют, травят?
Неужели не могут оставить ее в покое?
Она так старается поступать хорошо.
Разве люди не могли бы помочь ей, вместо того чтобы толкать ее в пропасть?..
Глава XLII
В тот же вечер Дженни убедилась, что Лестеру давно все известно: он сам принес домой злосчастную газету, решив, по зрелом размышлении, что обязан это сделать.
В свое время он сказал Дженни, что между ними не должно быть секретов, и теперь не считал себя вправе утаить от нее то, что так неожиданно и грубо нарушило их покой.
Он скажет ей, чтобы она не тревожилась, что это не имеет значения, но для него-то это имело огромное значение.
Мерзкая газетка нанесла ему непоправимый вред.
Мало-мальски сообразительные люди — а в число их входят все его знакомые и множество незнакомых — поймут теперь, как он жил все эти годы.
В газете рассказывалось, что он последовал за Дженни из Кливленда в Чикаго, что она держалась стыдливо и непреступно и он ухаживал за ней, прежде чем она уступила.
Это должно было объяснить их совместную жизнь на Северной стороне.
Идиотская эта попытка приукрасить истинную историю их отношений бесила Лестера, хоть он и понимал, что это все же лучше каких-либо наглых выпадов.
Войдя в гостиную, он достал газету из кармана и развернул ее на столе.
Дженни, знавшая, что сейчас последует, стояла подле него и внимательно следила за его движениями.
— Тут есть кое-что интересное для тебя, — сказал он сухо, указывая на иллюстрированную страницу.
— Я уже видела, Лестер, — ответила она устало.
— Как раз сегодня миссис Стендл показала мне этот номер.
Я только не знала, как ты — видел или нет.
— Ну и расписали меня, нечего сказать.
Я и не подозревал, что могу быть таким пылким Ромео.
— Мне ужасно жаль, Лестер, — сказала Дженни, угадывая за невеселой шуткой его тяжелое настроение.
Она давно знала, что Лестер не любит и не умеет говорить о своих подлинных чувствах и серьезных заботах.
Сталкиваясь с неизбежным, неотвратимым, он предпочитал отделываться шутками.
И сейчас его слова означали: «Раз делу все равно не помочь, не будем расстраиваться».
— Я вовсе не считаю это трагедией, — продолжал он.
— А предпринять тут ничего нельзя.
У них, вероятно, были самые лучшие намерения.
Просто мы сейчас очень на виду.
— Я понимаю, — сказала Дженни, подходя к нему.
— И все-таки мне очень жаль.
Тут их позвали обедать, и разговор прервался.
Однако Лестер не мог скрыть от себя, что дела его плохи.
Отец достаточно ясно дал ему понять это во время последней беседы, а теперь, в довершение всего, ими занялась пресса!
Нечего больше притворяться, будто он по-прежнему близок с людьми своего круга.
Они знать его не хотят, во всяком случае, те из них, которые придерживаются более или менее строгих взглядов.
Есть, конечно, и веселые холостяки, и женатые прожигатели жизни и искушенные женщины — замужние и одинокие, — которые, зная правду, продолжают хорошо к нему относится; но не эти люди составляют его «общество».
По существу, он оказался на положении изгоя, и ничто не может спасти его, кроме решительного отказа от теперешнего образа жизни; другими словами, ему следует порвать с Дженни.
Но он не хотел с ней порывать.
Одна мысль об этом была ему глубоко противна.
Дженни неустанно расширяла свой кругозор.
Она теперь многое понимала не хуже самого Лестера.
Дженни не какая-нибудь честолюбивая карьеристка.
Она незаурядная женщина и добрая душа.
Бросить ее было бы подло, а кроме того, она очень хороша собой.
Ему сорок шесть лет, ей — двадцать девять, а на вид не больше двадцати пяти.
Редкое счастье, если в женщине, с которой живешь, находишь молодость, красоту, ум, покладистый характер и собственные свои взгляды, только в более мягкой и эмоциональной форме.
Отец был прав: он сам устроил свою жизнь, сам и проживет ее как умеет.
Довольно скоро после неприятного случая с газетой Лестер узнал, что отец тяжело болен, и с минуты на минуту стал ждать вызова в Цинциннати.