Обратный путь лежал через Грецию и Италию в Австрию и дальше, через Швейцарию, — в Париж и Берлин, Новые впечатления развлекли Лестера, и все же его не покидало неприятное чувство, что он зря тратит время.
Путешествуя, не создашь крупного делового предприятия, а поправлять здоровье ему не требуется…
Зато Дженни приходила в восторг от всего, что видела, и просто упивалась этой новой жизнью.
В Луксоре и Карнаке, о существовании которых она раньше и не подозревала, ей открылась древняя культура, мощная, многогранная и исполненная совершенства.
Миллионы людей жили и умирали здесь, веруя в иных богов, в иные формы правления, иные правила жизни.
Дженни впервые осознала, как огромен мир.
Думая об ушедшей в прошлое Греции, о погибшей Римской империи, о канувшем в забвение Египте, она поняла, как ничтожны и мелки наши заботы и мысли.
Лютеранское благочестие отца уже не казалось ей таким значительным, а общественное устройство Колумбуса в штате Огайо — нерушимым.
Мать всегда придавала огромное значение тому, что скажут люди, что подумают соседи, а здесь Дженни видела несметное множество могил, в которых успокоились люди, и дурные и хорошие.
Лестер объяснял ей, что различия в нравственных критериях вызываются иногда климатом, иногда — религией, иногда — появлением какой-нибудь исключительной личности вроде Магомета.
Лестер любил отмечать, как мало значат условности в масштабах этого мира, такого необъятного по сравнению с их привычным мирком, и Дженни по-своему понимала его.
Взять хотя бы ее прошлое. Допустим, она поступила дурно; для какой-то кучки людей это, может быть, и важно, но в плане всей истории человечества, всех движущих миром сил — какое это имеет значение?
Пройдет немного времени, и все умрут — и она, и Лестер, и эти люди.
Ничего нет реального и вечного, кроме доброты, сердечной, человеческой доброты.
Все остальное преходящее, как сон.
Глава XLV
Случилось так, что за границей — сначала в Лондоне, а затем в Каире — Лестер снова встретил ту единственную женщину, если не считать Дженни, которая ему когда-либо действительно нравилась.
Он не виделся с Летти Пэйс очень давно, она около четырех лет была женою Мальколма Джералда, а затем уже два года очаровательной вдовушкой.
Мальколм Джералд, банкир и биржевик из Цинциннати, оставил своей жене большое состояние.
У нее был ребенок, девочка, предоставленная заботам надежной няни, а сама она жила вечно окруженная поклонниками — цветом всех столиц цивилизованного мира.
Летти Джералд была одаренная женщина, красивая, изящная, изысканная, она писала стихи, очень много читала, изучала искусство и от всей души восхищалась Лестером Кейном.
В свое время она по-настоящему любила его, потому что, зорко приглядываясь к людям, не нашла никого лучше Лестера.
Он казался ей таким уравновешенным, таким спокойным.
Он не терпел притворства.
Его не привлекала фривольная легкость светских разговоров, он предпочитал говорить о простых и конкретных вещах.
Сколько раз им случалось, ускользнув из бального зала, беседовать где-нибудь на балконе, глядя на дымок его сигары.
Лестер рассуждал с ней на философские темы, спорил о книгах, рассказывал о политическом положении и общественной жизни в других городах — словом, относился к ней как к разумному человеку, и она долго, упорно надеялась, что он сделает ей предложение.
Сколько раз, глядя на его крупную голову, на коротко подстриженные густые каштановые волосы, она с трудом удерживалась, чтобы не погладить их.
Его переезд в Чикаго был для нее жестоким ударом — в то время она ничего не знала про Дженни, но инстинктивно почувствовала, что Лестер для нее потерян.
А тут Мальколм Джералд, один из самых верных и пылких ее поклонников, в двадцатый или тридцатый раз сделал ей предложение, и она согласилась.
Она не любила его, но надо же было за кого-нибудь выйти замуж.
Ему шел сорок пятый год, и он прожил с ней всего четыре года, причем окончательно убедился, что его жена прелестная и очень снисходительная женщина, умеющая широко смотреть на вещи.
А потом он умер от воспаления легких и миссис Джералд осталась богатой вдовой. Чрезвычайно привлекательная, искушенная в светских делах, она была отягчена одной-единственной заботой — как истратить свои деньги.
Однако она не проявляла склонности бросать деньги на ветер.
С юных лет идеалом мужчины стал для нее Лестер.
Мелкотравчатые графы, лорды, бароны, которых она встречала в свете (а с годами у нее установились весьма обширные знакомства и связи), нимало не интересовали ее.
Ей смертельно надоел внешний лоск титулованных охотников за долларами, с которыми она сталкивалась за границей.
Она хорошо разбиралась в людях, была наблюдательна, умела схватить и социальную и психологическую сторону того, что видела, и, естественно, не питала иллюзий относительно этих господ и воплощенной в них «цивилизации».
— Я могла бы быть счастлива даже в убогой хижине с одним человеком, которого я когда-то знала в Цинциннати, — сказала она однажды своей титулованной приятельнице, которая до замужества жила в Америке.
— Это был большой человек, человек ясного ума и чистой души.
Сделай он мне предложение, я бы вышла за него, хотя бы мне пришлось самой зарабатывать деньги.
— А он был очень беден? — спросила приятельница.
— Вовсе нет.
Он был достаточно богат. Но для меня это не играло никакой роли.
Мне нужен был он сам.
— Со временем это все же сыграло бы известную роль.
— Ну, не скажите, — возразила миссис Джералд.
— Я-то знаю, я ждала его много лет.
Лестер сохранил о бывшей Летти Пэйс самые приятные воспоминания.
Когда-то она ему очень нравилась.