— Ты хорошо со мной обошлась.
Я часто сержусь и ворчу, но ведь я старик.
Ты уж прости меня.
— Ну что ты, папа! — взмолилась она, чуть не плача.
— Что мне прощать?
Это мне нужно просить у тебя прощения.
— Нет, нет, — сказал он. Дженни опустилась на колени у его кровати и заплакала.
Он погладил ее по голове высохшей желтой рукой.
— Не плачь, — сказал он тихо, — я теперь многое понимаю.
Век живи — век учись.
Она вышла из комнаты, сказав, что хочет умыться, и, оставшись одна, дала волю слезам.
Неужели он наконец простил ее?
А она столько ему лгала!
Она старалась еще заботливее ухаживать за ним, но это едва ли было возможно.
А Герхардт после этого примирения стал как будто и счастливее и спокойнее, и они провели вместе немало хороших часов.
Однажды он сказал ей:
— Ты знаешь, я чувствую себя совсем мальчишкой.
Если бы не ломило кости, так бы, кажется, и стал резвиться на траве.
Дженни улыбнулась и всхлипнула.
— Скоро тебе станет лучше, папа, — сказала она.
— Ты поправишься.
Тогда мы с тобой поедем кататься.
Она опять порадовалась, что благодаря ей Герхардт в свои последние годы не знал нужды и забот.
Лестер был внимателен и приветлив к старику.
Каждый вечер он первым делом спрашивал: «Ну, как он сегодня?» — и еще до обеда непременно заглядывал на несколько минут в комнату больного.
— Вид у него ничего, — сообщал он Дженни.
— Он, по-моему, еще поживет.
Ты не тревожься.
Веста тоже проводила много времени с дедом, к которому нежно привязалась.
Она вслух учила уроки в его комнате, если это ему не мешало, или, оставив его дверь открытой, играла ему на рояле.
Лестер подарил ей красивую музыкальную шкатулку, и Веста иногда заводила ее у Герхардта в комнате.
Случалось, что его тяготило все, кроме Дженни, ему хотелось остаться наедине с ней.
Тогда она тихонько сидела подле него с рукоделием.
Ей было ясно, что скоро наступит конец.
Верный себе, Герхардт обдумывал все, что нужно будет сделать после его смерти.
Он пожелал, чтобы его похоронили на маленьком лютеранском кладбище здесь же, на Южной стороне, и чтобы заупокойную службу служил полюбившийся ему пастор из той церкви, в которую он всегда ходил.
— Пусть все будет просто, — сказал он.
— Наденьте на меня черный костюм и мои воскресные штиблеты и галстук черный, шнурком.
Больше мне ничего не надо.
Так будет хорошо.
Дженни просила его не говорить о таких вещах, но ему это доставляло удовольствие.
Однажды, часа в четыре дня, им овладела страшная слабость.
Дженни держала руки отца, следя за его дыханием; раза два он открыл глаза и улыбнулся ей.
— Я не боюсь смерти, — сказал он.
— Я сделал, что мог.
— Не нужно говорить о смерти, папа, — взмолилась Дженни.
— Все равно конец, — сказал он.
— Ты была добра ко мне.
Ты хорошая женщина.
Это были его последние слова.