К пяти часам его не стало. Спокойный и ясный конец этой тяжелой жизни глубоко потряс Дженни.
В ее добром, отзывчивом сердце Герхардт жил не только как отец, но и как друг и советчик.
Теперь он предстал перед ней в своем истинном виде — честный, трудолюбивый немец, все силы положивший на то, чтобы поднять семью и прожить безгрешную жизнь.
Дженни была самым тяжким его бременем, но он так до конца и не узнал всей правды о ней.
Она думала о том, где-то он теперь, знает ли, что она ему солгала.
И простит ли он ее?
Ведь он сказал, что она — хорошая женщина.
Всем детям послали телеграммы.
Басс ответил, а на следующий день приехал и сам.
Остальные телеграфировали, что не могут приехать, и просили сообщить все подробности. Дженни написала им письма.
Лютеранский священник прочел над покойником молитвы и сговорился о дне похорон.
Устройство их было поручено толстому, самодовольному агенту из похоронного бюро.
Зашел кое-кто из соседей — как-никак, не все они порвали знакомство с этим домом. Похороны состоялись на третий день.
Лестер вместе с Дженни, Вестой и Бассом отправились в краснокирпичную лютеранскую церковку и мужественно высидел до конца скучную, сухую службу.
Он покорно прослушал длинную проповедь о блаженстве загробной жизни, досадно поеживаясь при упоминании о преисподней.
Басс тоже скучал, но вел себя, как подобало случаю.
Герхардт уже давно стал для него чужим человеком.
Одна Дженни искренне оплакивала отца.
Перед ней проходила вся его жизнь — долгие годы, полные забот и лишений, то время, когда он ходил по дворам пилить дрова и когда жил на чердаке над фабричным складом, убогий домишко на Тринадцатой улице, мучительные дни на Лорри-стрит в Кливленде, все горе, причиненное ему грехами дочери и смертью жены, его нежные заботы о Весте и, наконец, эти последние недели перед смертью.
«Он был очень хороший человек, — думала Дженни.
— Он так старался, чтобы все было к лучшему».
Когда запели гимн
«Господь нам сила и оплот», она разрыдалась.
Лестер потянул ее за рукав.
Он был глубоко взволнован ее горем.
— Нельзя же так, — шепнул он. — Подумай о других.
Я не могу видеть твоих слез, кажется, сейчас встану и уйду.
Дженни утихла, но она чувствовала, как рвутся последние осязаемые нити, связывавшие ее с отцом и сердце ее обливалось кровью.
На лютеранском кладбище, где Лестер распорядился купить место, простой гроб опустили в могилу и засыпали землей.
Лестер задумчиво поглядывал на голые деревья, на сухую, побуревшую траву, на разрытую лопатами бурую землю прерии.
Кладбище было убогое, бедное — последний приют рабочего человека, но раз Герхардт хотел, чтобы его похоронили именно здесь, значит так и нужно.
Лестер всматривался в худое смышленое лицо Басса и гадал, какие планы тот строит на будущее.
Почему-то ему казалось, что у Басса успешно пошла бы табачная торговля.
Он видел, как Дженни вытирает покрасневшие глаза, и снова говорил себе;
«Да, это поразительно».
Чувство ее было так непритворно и сильно.
«Хорошая женщина — это необъяснимая загадка», — думал он.
Все вместе они возвращались домой по пыльным, ветреным улицам.
— Дженни слишком близко принимает все к сердцу, — сказал Лестер.
— Уж очень она впечатлительна, вот жизнь и представляется ей мрачнее, чем она есть на самом деле.
У всех у нас свои горести, у кого больше, у кого меньше, и нужно с ними как-то справляться.
Неверно, будто одни люди намного счастливее других.
Забот на всех хватает.
— Что же я поделаю, — сказала Дженни, — когда мне так жалко некоторых людей.
— Дженни всегда была чувствительная, — вставил свое слово Басс.
Он все время думал о том, какой Лестер замечательный человек, как богато они живут, какой знатной дамой стала его сестра.
Видно, он в свое время не понял, что она собой представляет.
Как странно получается в жизни — ведь еще совсем недавно он считал, что Дженни ни на что не годится и жизнь ее безнадежно загублена.
— Ты все же постарайся взять себя в руки, пойми, что нельзя каждое событие в жизни принимать как катастрофу, — сказал Лестер напоследок.
Басс был с ним вполне согласен.