Раз он мог уйти от нее сейчас — пусть с колебаниями, с болью, — чего же ждать от того времени, когда он будет свободен и вдали от нее?
Увлеченный своими важными делами, он просто забудет о ней.
И правильно сделает.
Она не годится ему в жены.
Сколько раз она в этом убеждалась.
Любви в этом мире недостаточно. Это всякому ясно.
Нужно еще воспитание, богатство, умение добиваться своего и интриговать. А заниматься этим она не хочет.
Да и не сумела бы.
Наконец большой дом был заперт, и прежняя жизнь осталась позади.
Лестер проводил Дженни в Сэндвуд и немного побыл с ней в коттедже, стараясь внушить ей, что домик отличный и она легко привыкнет к новой обстановке.
Он обещал скоро навестить ее, а потом он собрался уезжать, и перед неизбежностью разлуки его слова сразу потеряли всякое значение.
Дженни поцеловала его на прощанье, пожелала ему счастья, успехов, душевного покоя — и ушла к себе в спальню. Увидев в окно, как он удаляется от дома по кирпичной дорожке, плотный и элегантный, в новом костюме, с перекинутым через руку пальто, — воплощение самоуверенности и благополучия, — она почувствовала, что сейчас умрет.
Однако когда через некоторое время к ней заглянула Веста, глаза ее были сухи. Осталась только тупая, ноющая боль.
Так начиналась ее новая жизнь — жизнь без Лестера, без отца, с одной только Вестой.
«Удивительная у меня все-таки судьба!» — думала она, спускаясь в кухню. Она решила, что часть домашней работы будет выполнять сама.
Ей нужно отвлечься.
Нельзя все время думать.
Если бы не Веста, она поступила бы куда-нибудь на работу.
Только не уходить в себя, не то можно лишиться рассудка.
Глава LV
В последующие год или два деловые и светские круги Чикаго, Цинциннати, Кливленда и других городов были свидетелями своеобразного возрождения Лестера Кейна.
За время связи с Дженни он отдалился от многих людей и начинаний и, казалось, потерял к ним всякий интерес; теперь же, расставшись с нею, он вновь появился на сцене во всеоружии своих огромных средств, стал вникать в любое дело как человек, уверенный в своей силе, и быстро был признан авторитетом в области коммерции и финансов.
Правда, он постарел.
В некоторых отношениях это был уже не прежний Лестер.
До встречи с Дженни его отличала самоуверенность, свойственная всякому, кто не знал поражений.
Когда ты воспитан в роскоши, когда ты видишь общество только с его приятной стороны, такой убедительно-обманчивой, когда имеешь дело с крупными предприятиями не потому, что ты их создал, а потому, что ты сам являешься частью их и они при тебе от рождения, как воздух, которым ты дышишь, — тогда, естественно, создается иллюзия нерушимости бытия, способная затуманить самый светлый ум.
Трудно иметь представление о том, чего мы не видели, почувствовать то, чего самим не пришлось пережить.
Подобно вселенной, которая кажется нам вечной и незыблемой только потому, что мы ничего не знаем о создавших ее силах, мир Лестера казался ему и незыблемым и вечным.
Лишь когда сгустились грозовые тучи и налетел ураган, когда на него пошли войной все силы общественных условностей — лишь тогда он понял, что, возможно, переоценил себя, что его личные желания и взгляды — ничто перед мнением общества, что он не прав.
Ему представлялось, что дух времени — Zeitgeist, как называют его немцы, — стоит на страже некой системы, что наше общество организовано по какому-то загадочному, недоступному для человеческого понимания образцу.
Он не мог вступить в единоборство с этим обществом.
Не мог отмахнуться от его велений.
Его современники считали такое общественное устройство необходимым, и Лестер убедился, что, нарушив его законы, легко оказаться за бортом.
Все отвернулись от него — отец, мать, сестры, знакомые, друзья.
Боже милостивый! Какую бурю вызвал его поступок!
Сама судьба словно решила его покарать.
Его операция с недвижимостью окончилась неслыханным провалом.
Почему?
Неужели боги стоят на страже законов общества, которыми он хотел пренебречь?
Очевидно.
Так или иначе его вынудили сдать позиции, и вот он снова в своем прежнем мире, полный энергии и решимости, несколько помятый после всего пережитого, но все же достаточно крупная и влиятельная фигура.
Эта сдача после долгой борьбы не прошла для него безнаказанно — он сильно ожесточился, Он чувствовал, что его толкнули на первый в его жизни некрасивый и жестокий поступок.
Дженни заслуживала лучшей доли.
Позорно было бросить ее, получив от нее так много.
Что и говорить, она превзошла его в благородстве.
А главное — нельзя оправдать себя безвыходностью положения.
Он мог бы прожить на десять тысяч в год; мог бы обойтись без полутора миллионов, которыми теперь владеет.
Мог бы обойтись и без светского общества, которое, оказывается, не потеряло для него своей притягательной силы.
Мог бы, но не захотел и еще усугубил свою вину мыслью о другой женщине.
Чем она лучше Дженни?