Как хочешь, а ты для меня прежняя Дженни.
Я скверный человек, но кое-что хорошее во мне все же есть.
— Ничего, ничего, Лестер.
Я ведь сама настояла, что бы ты так поступил.
Все к лучшему.
И ты, наверно, счастлив теперь, когда…
— Не надо, Дженни, — перебил он ее. Потом ласково привлек ее к себе и улыбнулся.
— Ты меня не поцелуешь по старой памяти?
Она положила руки ему на плечи, долго смотрела в глаза, потом поцеловала.
Когда их губы встретились, она почувствовала, что дрожит.
Лестер тоже с трудом овладел собой.
Заметив его волнение, Дженни заставила себя заговорить.
— Теперь иди, — сказал она твердо.
— На улице уже совсем темно.
Он ушел, сознавая, что ему хочется одного — остаться; Дженни до сих пор была для него единственной женщиной на свете.
А Дженни стало легче, хотя им по-прежнему предстояло жить в разлуке.
Она не пробовала разобраться в этической или нравственной стороне этой загадки.
В отличие от многих Дженни не стремилась охватить необъятное или связать изменчивый мир одной веревочкой, называемой законом.
Лестер все еще любит ее немножко.
Летти он тоже любит.
Ну и хорошо.
Когда-то она надеялась, что никто, кроме нее, не будет ему нужен.
Это оказалось ошибкой, но разве немножко любви — ничто? Нет, конечно. И сам Лестер был того же мнения.
Глава LX
В последующие пять лет пути Лестера и Дженни разошлись еще дальше. Они прочно обосновались каждый в своем мире, так и не возобновив прежних отношений, к которым, казалось, могли привести их несколько встреч в отеле «Тремонт».
Лестер едва поспевал справляться со своими деловыми и светскими обязанностями; он вращался в сферах, о которых скромная Дженни и не помышляла.
А сама Дженни вела жизнь тихую и однообразную.
В простеньком домике, на прекрасной, но отнюдь не фешенебельной улице, близ Джексон-Парка, на Южной стороне, она жила вдвоем со своей приемной дочкой Розой, темноволосой девочкой, которую она взяла из Западного приюта для подкидышей.
Новые соседи знали ее под именем Дж. Г. Стовер — она сочла за благо расстаться с фамилией Кейн.
А мистер и миссис Кейн, когда жили в Чикаго, занимали огромный особняк на набережной, где приемы, балы и обеды сменялись с поразительной, прямо-таки каледойскопической быстротой.
Впрочем, сам Лестер в последнее время проявлял склонность к более спокойной, содержательной жизни.
Из списка своих знакомых он вычеркнул многих людей, которые в смутные годы, уже отошедшие в область воспоминаний, показали себя не в меру щепетильными или фамильярными, или равнодушными, или болтливыми.
Лестер был теперь членом, а в некоторых случаях даже председателем правления девяти крупнейших финансовых и торговых компаний Среднего Запада: «Объединенной Тракторной» с центром в Цинциннати, «Западной Сталеплавильной», «Объединенной Каретной», Второго национального банка в Чикаго, Второго Национального банка в Цинциннати и нескольких других, не менее значительных.
В делах «Каретного треста» он не принимал непосредственного участия, предпочитая действовать через своего поверенного мистера Уотсона, однако не переставал интересоваться ими.
Роберта он не видел уже семь лет, Имоджин — года три, хотя она жила в Чикаго.
Луиза, Эми, их мужья и знакомые стали для него чужими людьми.
Юридическую контору «Найт, Китли и О'Брайн» он и близко не подпускал к своим делам.
С годами Лестер немного отяжелел, а его взгляды на жизнь приобрели явно скептическую окраску.
Все меньше и меньше смысла находил он в окружающем мире.
Когда-то, в отдаленные времена, произошло непонятное явление: стала эволюционировать крошечная органическая клетка, она размножалась делением, научилась соединяться с другими клетками, образуя всевозможные организмы — рыб, зверей, птиц, наконец, человека.
И вот человек — скопление клеток — в свою очередь пробивает себе путь к более обеспеченному и разнообразному существованию, объединясь с другими людьми.
Почему?
Одному богу известно.
Взять хотя бы его, Лестера Кейна. Он наделен недюжинным умом и кое-какими талантами, он получил в наследство свою меру богатства, которого он, если вдуматься, ничем не заслужил, — просто ему повезло.
Но поскольку он использует это богатство так же разумно, практично и созидательно, как это сделал бы на его месте всякий другой человек, нельзя сказать, что для других оно было бы более заслуженным.
Он мог бы родиться в бедности, и тогда был бы доволен жизнью не больше и не меньше, чем любой другой бедняк.
К чему жаловаться, тревожиться, строить догадки? Чтобы он ни делал, жизнь будет неуклонно идти вперед, повинуясь своим собственным законам.
В этом он убежден.
Так к чему волноваться?
Решительно не к чему.