Бледно-лиловое ситцевое платье с узенькими, обшитыми кружевом манжетами и довольно высоким воротником, идеально накрахмаленное и отглаженное, подчеркивало ее безукоризненную фигуру.
На ней не было ни перчаток, ни каких-либо безделушек, ни хотя бы приличного жакета, но со вкусом уложенные волосы украшали ее хорошенькую головку лучше любой модной шляпки, и нескольких выбившихся завитков венчали ее легким ореолом.
Когда Брэндер посоветовал ей надеть жакет, она на мгновение заколебалась, потом пошла в другую комнату и вернулась с простой серой шерстяной пелериной матери.
Тут искренне огорченный Брэндер догадался, что у нее вообще нет жакета, и она собиралась обойтись без него.
«Она продрогла бы вечером, — подумал он, — и, конечно, не стала бы жаловаться».
Он посмотрел на Дженни и в раздумье покачал головой.
Потом они двинулись в путь, и Брэндер тотчас забыл обо всем, кроме одного — что Дженни рядом.
Она болтала о том о сем свободно, с полудетским увлечением, которое казалось ему неотразимо очаровательным.
— Послушайте, Дженни, — сказал он, когда она залюбовалась мягкими очертаниями деревьев, чуть позолоченных слабым сиянием восходящей луны.
— Вы необыкновенная девушка. Я уверен, что, если бы вам хоть немного поучиться, вы писали бы стихи.
— Думаете, я бы сумела? — наивно спросила она.
— Думаю, девочка? — Брэндер взял ее за руку. — Думаю? Да я в этом уверен.
Вы самая милая мечтательница на свете.
Конечно же, вы можете быть поэтом.
Вы живете поэзией.
Вы сама поэзия, дорогая моя.
И не так уж важно, умеете вы писать стихи или нет.
Ничто не могло бы тронуть ее так, как эта похвала.
Он всегда говорит такие милые вещи.
Кажется, никто никогда и вполовину не любил и не ценил ее, как он.
И он такой добрый!
Все это говорят.
Даже отец.
Они ехали все дальше. Потом, словно что-то вспомнив, Брэндер вдруг сказал:
— Интересно, сколько времени.
Пожалуй, нам пора возвращаться.
У вас часы с собою?
Дженни вздрогнула: часы — она так боялась, что он заговорит о них!
Она непрестанно ждала этого с той минуты, как он вернулся.
За время его отсутствия в семье стало совсем туго с деньгами, и Дженни пришлось заложить часы.
Одежда Марты пришла в такое состояние, что девочка не могла больше ходить в школу.
И вот, после долгих обсуждений, решено было отказаться от часов.
Басс отнес часы к соседнему ростовщику и после долгих препирательств заложил их за десять долларов.
Миссис Герхардт истратила эти деньги на детей и вздохнула с облегчением.
Марта стала выглядеть куда приличнее.
Понятно, Дженни была этому рада.
Но теперь, когда сенатор заговорил о своем подарке, ей показалось, что настал час возмездия.
Она вся дрожала, и Брэндер заметил ее растерянность.
— Что с вами, Дженни? — сказал он ласково. — Почему вы так вздрогнули.
— Ничего, — ответила она.
— При вас нет часов?
Дженни медлила, ей казалось невозможным солгать.
Наступило неловкое молчание; потом Дженни сказала: — Нет, сэр. В голосе ее слышались слезы.
Брэндер тотчас заподозрил истину, стал настаивать, и она во всем призналась.
— Не надо огорчаться, дорогая, — сказал он.
— Вы лучшая девушка на свете.
Я выкуплю ваши часы.
А впредь, когда вам что-нибудь понадобится, непременно приходите ко мне.
Слышите?
Непременно, обещайте мне.