Его отец и дед были добропорядочные немецкие ремесленники, они ни разу никого ни на грош не обсчитали, и эта упрямая честность полностью передалась ему.
Он был истый лютеранин — аккуратное посещение церкви и соблюдение всех домашних обрядов укрепило за многие годы его взгляды и верования. В доме его отца слово священника было законом, и Герхардт унаследовал убеждение, что лютеранская церковь безупречна и ее учение о загробной жизни непогрешимо и непререкаемо.
Жена его, формально исповедовавшая учение меннонитов, охотно приняла вероисповедание мужа.
Итак, семейство было вполне богобоязненное. Куда бы не приезжали Герхардты, они прежде всего вступали в число прихожан местной лютеранской церкви, и священник становился желанным гостем в их доме.
Мистер Вундт, пастырь лютеран города Колумбуса, был искренним и ревностным христианином, и притом слепым, нетерпимым фанатиком.
Он полагал, что, танцуя, играя в карты или посещая театр, его прихожане рискуют спасением души, и без колебаний, во всю силу своих легких провозглашал, что те, кто не повинуется его предписаниям, будут ввергнуты в ад.
Пить, даже умеренно, — грех.
Курить… ну, он и сам курил.
Целомудрие до брака и затем соблюдение его святости строго обязательны для каждого христианина.
Нет спасения, говорил он, той девушке, которая не сумеет соблюсти своей чистоты, и родителям, которые допустят, чтобы дочь согрешила.
Они будут ввергнуты в ад.
Неуклонно следуйте стезей добродетели, дабы избегнуть вечной кары, ибо гнев праведного господа неминуемо настигнет грешника.
Герхардт, его жена и Дженни безоговорочно принимали учение своей церкви в истолковании мистера Вундта.
Но Дженни, в сущности, соглашалась со всеми этим просто формально.
Религия пока что не имела на нее решающего влияния.
Приятно знать, что существует рай, пугает мысль, что существует ад.
Юноши и девушки должны хорошо себя вести и слушаться родителей.
В остальном религиозные понятия Дженни были довольно смутны.
Герхардт-отец был убежден, что каждое слово, произнесенное с кафедры его церкви, — непреложная истина.
Загробная жизнь казалась ему вполне реальной.
А годы шли, жизнь становилась все более непонятной и необъяснимой, и Герхардт отчаянно цеплялся за религиозные догмы, которые давали ответ на все вопросы.
О, если бы он мог быть столь честным и стойким, что господь не имел бы никаких оснований его отвергнуть!
Он трепетал не только за себя, но и за жену и детей.
Ведь настанет день, когда ему придется за них ответить.
Не приведет ли их всех к погибели его слабость и неумение внушить им законы вечной жизни?
Он рисовал в своем воображении муки ада и спрашивал себя, что ждет его и его близких в последний час.
Естественно, что столь глубокая религиозность делала его суровым в обращении с детьми.
Он косо смотрел на развлечения молодежи и на ее слабости.
Будь его отцовская воля, Дженни никогда не узнала бы любви.
Если бы она и познакомилась где-нибудь в городе с молодыми людьми и они стали бы за нею ухаживать, отец не пустил бы их на порог.
Он забыл, что и сам когда-то был молод, и теперь заботился только о спасении души своей дочери.
Итак, сенатор был совершенно новым явлением в ее жизни.
Когда Брэндер впервые стал принимать участие в делах семьи, все представления папаши Герхардта о том, что хорошо и что плохо, оказались несостоятельными.
Он не знал, с какой меркой подойти к такому человеку.
Брэндер не был обычным кавалером, который пытался приударить за его хорошенькой дочкой.
Вмешательство сенатора в жизнь Герхардта было столь своеобразным и в то же время столь благовидным, что он стал играть в ней важную роль, прежде чем кто-либо успел опомниться.
Сам Герхардт — и тот был введен в заблуждение; он не ожидал из такого источника ничего, кроме почета и пользы для себя и своей семьи, а потому преспокойно принимал заботы сенатора и его услуги.
Впрочем, жена не говорила ему о многочисленных подарках, полученных от Брэндера и до и после того чудесного рождества.
Но однажды утром, когда Герхардт возвращался домой после ночной работы, к нему подошел его сосед Отто Уивер.
— Герхардт, — сказал он, — я хочу с тобой поговорить.
Я тебе друг и хочу рассказать, что я слышал.
Видишь ли, соседи много болтают насчет того человека, который ходит к твоей дочери.
— К моей дочери? — повторил Герхардт, несказанно ошеломленный и задетый этим неожиданным нападением.
— О ком ты говоришь?
Я не знаю никакого человека, который ходит к моей дочери.
— Разве? — спросил Уивер, удивленный не мене своего собеседника.
— Немолодой человек, наполовину седой.
Иногда ходит с тростью.
Разве ты его не знаешь?
Герхардт с озадаченным видом рылся в памяти.