Неужели девушке уж и развлечься нельзя?
— Но ведь он уже немолодой, — сказал Герхардт, повторяя слова Уивера.
— Человек видный, с положением.
Чего ради он ходит к такой девушке, как Дженни?
— Не знаю, — защищалась миссис Герхардт.
— Он приходит к нам в дом.
Я за ним не знаю ничего плохого.
Разве я могу ему сказать, чтоб он не приходил?
И Герхардт умолк. Он знал сенатора с наилучшей стороны.
В самом деле, чего тут страшного?
— Соседи всегда рады посплетничать.
Им больше не о чем говорить, вот они и болтают про Дженни.
Ты сам знаешь, она хорошая девушка.
Зачем они сплетничают понапрасну? — Глаза доброй матери наполнились слезами.
— Все это так, — проворчал Герхардт, — но ему незачем ходить сюда и водить такую молоденькую девушку на прогулки.
Это не годится, даже если у него и нет на уме ничего худого.
Тут как раз вошла Дженни.
Она слышала голоса родителей из комнатки, которая служила спальней ей и сестре, но и не подозревала, какое значение имеет для нее этот разговор.
Когда она вошла, мать повернулась к ней спиной склонилась над столом, где готовила печенье, стараясь скрыть от дочери покрасневшие глаза.
— Что случилось? — спросила Дженни, немного встревоженная натянутым молчанием родителей.
— Ничего, — решительно ответил отец.
Мать даже не обернулась, но самая ее неподвижность была многозначительна.
Дженни подошла к ней и тотчас увидела, что она плакала.
— Что случилось? — удивленно повторила девушка, глядя на отца.
Герхардт промолчал, открытое лицо дочери успокоило его страхи.
— Что случилось? — мягко настаивала Дженни, обращаясь к матери.
— Ах, это все соседи, — со вздохом отозвалась миссис Герхардт.
— Они вечно судачат о том, чего не знают.
— Опять про меня? — спросила Дженни, слегка краснея.
— Вот видите, — заметил Герхардт в пространство, — она сама знает, в чем дело.
Так почему вы мне не говорили, что он здесь бывает?
Все соседи толкуют об этом, а я до нынешнего дня ничего не знал.
Что это такое, спрашивается?
— Ах, не все ли равно! — воскликнула Дженни, охваченная жалостью к матери.
— Все равно? — крикнул Герхардт, все еще по-немецки, хотя Дженни отвечала ему по-английски.
— Все равно, что люди останавливают меня на улице и рассказывают про это?
Постыдилась бы так говорить.
Я всегда был хорошего мнения об этом Брэндере, но теперь, раз вы мне ничего не говорили, а про меж соседей пошли толки, я уж не знаю, что и думать.
Неужели я должен от соседей узнавать, что делается в моем доме?
Мать и дочь молчали.
Дженни уже стала думать, что они и впрямь совершили серьезную ошибку.
— Я вовсе не делала ничего такого, что надо скрывать, — сказала она.
— Просто один раз он возил меня кататься, вот и все.
— Да, но ты мне об этом не рассказывала, — отвечал отец.
— Я знаю, ты не любишь, когда я вечером ухожу из дому, потому и не рассказала. А скрывать тут нечего.
— Он не должен был никуда возить тебя вечером, — заметил Герхардт, не переставая тревожиться о том, что скажут люди.
— Чего ему от тебя надо?
Зачем он сюда ходит?
Он слишком старый.
У такой молоденькой девушки не должно быть с ним ничего общего.