— Что она сделала? — крикнул Герхардт; волнение его росло с каждой минутой, и он все невнятнее выговаривал английские слова.
— Нечего ей бегать по улицам на ночь глядя, когда надо сидеть дома.
Я не желаю, чтоб моя дочь уходила вечером с человеком, который ей в отцы годится Чего вы от нее хотите? Она еще ребенок.
— Чего я хочу? — сказал сенатор, стараясь с достоинством выйти из положения.
— Разумеется, я хочу беседовать с нею.
Она уже взрослая, мне с нею интересно.
Я хочу женится на ней, если она согласна.
— А я хочу, чтобы вы ушли и забыли сюда дорогу, — ответил Герхардт, теряя всякую способность рассуждать логично и впадая в самый обыкновенный отцовский деспотизм.
— Я больше не желаю видеть вас в своем доме.
Мало у меня других несчастий, не хватает еще, чтобы у меня отняли дочь и погубили ее доброе имя.
— Потрудитесь объяснить, что вы этим хотите сказать, — произнес сенатор, выпрямляясь весь рост.
— Мне нечего стыдиться своих поступков.
С вашей дочерью не произошло по моей вине ничего дурного.
И я хотел бы понять, в чем вы меня обвиняете.
— Я хочу сказать… — Герхардт в возбуждении по нескольку раз повторял одно и то же: — Я… я хочу сказать, что все соседи говорят про то, как вы сюда ходите, и катаете мою дочь в коляске, и разгуливаете с ней по вечерам, и все это, когда меня нет дома, вот что я хочу сказать.
Я хочу сказать, что ежели б у вас были честные намерения, вы не связывались бы с девочкой, которая годится вам в дочери.
Люди раскрыли мне на вас глаза.
Уходите отсюда и оставьте мою дочь в покое.
— Люди! — повторил сенатор.
— Мне дела нет до этих людей.
Я люблю вашу дочь и прихожу к ней потому, что люблю ее.
Я намерен жениться на ней, а если вашим соседям хочется болтать, пусть болтают.
Это еще не значит, что вы можете оскорблять меня, даже не узнав моих намерений.
Напуганная этой внезапной ссорой, Дженни попятилась к двери, ведущей в столовую; мать подошла к ней.
— Отец вернулся, покуда вас не было, — сказала она дочери, задыхаясь от волнения.
— Что нам теперь делать?
И, по обычаю всех женщин, они обнялись и тихо заплакали.
А те двое продолжали спорить.
— Ах, вот как! — воскликнул Герхардт. — Вы, стало быть, хотите жениться!
— Да, — ответил сенатор, — именно жениться.
Вашей дочери восемнадцать лет, она может сама решать за себя.
Вы оскорбили меня и надругались над чувствами вашей дочери.
Так вот, имейте в виду, что этим дело не кончится.
Если вы можете обвинить меня еще в чем-нибудь, кроме того, что болтают ваши соседи, потрудитесь высказаться.
Сенатор стоял перед Герхардтом, как величественное воплощение правоты и безупречности.
Он не повышал голоса, не делал резких жестов, но в выражении его плотно сжатых губ была решимость и непреклонная воля.
— Не хочу я больше с вами разговаривать, — возразил Герхардт, слегка сбитый с толку, но не испуганный.
— Моя дочь — это моя дочь.
И мое дело решать, гулять ли ей по вечерам и выходить ли за вас замуж.
Знаю я вас, политиков.
Когда мы познакомились, я вас считал порядочным человеком, а теперь вижу, как вы поступаете с моей дочерью, и знать вас больше не хочу.
Уходите отсюда, вот и весь разговор. Больше мне от вас ничего не надо.
— Очень сожалею, миссис Герхардт, что мне пришлось вступить в такие пререкания у вас в доме, — сказал Брэндер, намеренно отворачиваясь от разгневанного отца.
— Я понятия не имел, что ваш муж возражает против моих посещений.
Во всяком случае, это ничего не меняет.
Не огорчайтесь, дело не так плохо, как кажется.
Герхардт был поражен его хладнокровием.
— Я ухожу, — продолжал Брэндер, снова обращаясь к нему, — но не думайте, что я так это оставлю.
Сегодня вы совершили большую ошибку.
Надеюсь, вы это поймете.